Рекламный баннер 990x90px header-top
Рекламный баннер 990x90px header-bottom
И. Ушаков ВАРЗУГА. ПОСТУПЬ ВЕКОВ
И. Ушаков ВАРЗУГА. ПОСТУПЬ ВЕКОВ
26. ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ СТАРОЙ ВАРЗУГИ
В начале XX века Варзуга являлась самым многолюдным селением Кольского Севера. В ней проживал 1001 человек (495 — мужского пола и 506 — женского пола) [29, с. 35]. Это значительно больше, чем в существоваших тогда заполярных городах Коле (на 1 января 1914 года 684 человека) и Александровске (627 человек обоего пола) [106].
Согласно описанию Р. П. Якобсона, в Варзуге было 60 крестьянских дворов на Успенской стороне и 101 двор на Никольской стороне реки Варзуги, а в бывшем «выселке» Кузомени — 143 двора (366 человек мужского пола и 414 — женского пола), то есть на 18 дворов меньше.
В 1909 году варзужане добыли семги в реке Варзуге на 20 690 рублей и на 11 морских тонях— на 5521 рубль; на озерах было выловлено щук, окуней, сигов и другой рыбы на 3000 рублей (около 1500 пудов); в верховьях реки Варзуги, в 154 местах, крестьяне добыли жемчуга на 2000 рублей; лесной охотничий промысел дал около 2000 рублей дохода (добыто 1 медведь, 16 лисиц и 120 куниц). По сведениям местных властей, в 1909 году доход от промыслов крестьян села Варзуги составил 33 411 рублей, или по 67 рублей 84 копеек на мужскую душу. Налоги были невелики. В государственную казну со всего общества брали: лесной налог—98 рублей 41 копейку; подесятинный налог — 11 рублей 50 копеек и поземельный налог — 54 копейки. Эти подати уплачивались из сумм, вырученных за сдачу в аренду общинных угодий. Мирские платежи (на содержание должностных лиц, ночных сторожей и т. п.) взимались в размере 1 рубля 77 копеек с мужской души. Кроме того, из общественного капитала расходовалось 100 рублей на ремонт церкви и небольшая сумма на нужды школы [29, с. 35—37]. В основном полученные доходы шли на покупку промыслового снаряжения, пряжи, разных материалов, а также съестных припасов, промышленных изделий и других товаров личного потребления. Средняя цена хлеба составляла 1 рубль 58 копеек за пуд муки, соли - 40 копеек за пуд, сахара - 8 рублей за пуд, пряжи (для изготовления снастей) - 8 рублей 50 копеек за пуд. Почти все это привозилось из Архангельска и стоило примерно на 20% выше по сравнению с ценами в губернском центре [106].
Варзуга считалась глушью, куда еще не проникла городская цивилизация. Становой пристав П. А. Таратин в 1901 году писал: «Во время распутицы совершенно прекращается сообщение здешней местности с просвещенным миром... Положение интеллигентного человека, волею судеб закинутого в такую глушь и представить себе трудно. Нет здесь никакого развлечения; содержание очень дорого.., так как все завозное, дешевы разве мелкие озерные сиги, стоющие 2 рубля за пуд» [94, л. 51, 54 об.]. Хотя Варзуга и представлялась приезжим людям «медвежьим углом», полной изолированности от новой культуры, конечно, не было. Еще в 1892 году чиновник Н. Н. Макшеев писал о том, что поморский Север «оделся в костюм с норвежского рынка, завел самовар, часы, научился пить кофе, приобрел керосиновую лампу и выписал газету...» [33, с. 435]. Путешественник К. В. Регель в 1913 году сообщал о Варзуге: по сравнению с Кузоменью и особенно с Поноем, «село бедное... но тем не менее, крестьяне с. Варзуги живут зажиточнее, чем во многих местах центральной России» [43, с. 6].
В 1907 году варзужане на волостном сходе потребовали передачи им всех угодий по реке Кице, которыми пользовались кузомляне. Крестьяне к согласному решению не пришли и просили Правительствующий Сенат произвести раздел угодий «в принудительном порядке». Губернское правление оставило реку Кицу от истоков до впадения в реку Варзугу за Кузоменским сельским обществом [83, л. 39].
Кузомень, будучи центром волости, имела хорошее министерское училище, фельдшерский пункт, две аптеки (казенную и общественную), телеграф и почту.
В 1907 году и в Варзуге была открыта небольшая школа Министерства народного просвещения [91, л. Зоб.]. Продолжала работать и прежняя, церковноприходская школа. Она помещалась в старом одноэтажном доме возле Успенской церкви (с северо-западной стороны) [94, л. 38]. Рядом с классом находилась квартира учителя. Сначала занятия вела Евдокия Корехова, затем Александра Алексеевна Резанова, дочь псаломщика, окончившая Архангельское епархиальное училище [107, л. 66 об.]. Законоучителем являлся священник, а учителем пения — псаломщик [107, л. 66 об.]. Библиотеками общего пользования являлись собрания книг и журналов при двух храмах. Они ежегодно пополнялись новыми, преимущественно церковными изданиями. При Петропавловской церкви в 1908 году имелось 350 томов, в 1917 году — 575 [91, л. 2]. Местные власти отмечали: «Книги прихожанами берутся охотно» [107, л. 66, об.]. Общественной читальни в Варзуге не было.
В неудовлетворительном состоянии находилось медицинское дело. Врач И. Н. Шмаков в 1908 году писал: «С грустью приходится сознаться, что медицинский персонал является бессильным локализовать болезнь и принять энергичные меры к ее прекращению... Весною и осенью, по отсутствию всяких путей сообщения в Лапландии и на Терский берег врач вынужден бездействовать» [60, с. 14]. Местные фельдшера не всегда отвечали своему назначению. Вот характеристика, данная в 1902 году крестьянами волостному фельдшеру Видякину: «Вел постоянно нетрезвую жизнь, в обращении был груб, а вреда никакого нам не сделал!» [81, л. 10 об.]. Умри — лучше не скажешь.
В июле 1912 года Терский берег посетил архангельский губернатор С. Д. Бибиков, который в своем отчете отметил «печальную постановку» школьного и медицинского дела.
Для Кузоменской волости имелась ставка сельского врача, но никто не хотел ехать «в глушь на скромное содержание» — 1500 рублей годового жалованья и 300 рублей разъездных, при отсутствии частной практики. Общее впечатление, которое вынес губернатор от знакомства с местным населением, было не очень благоприятным: «Несмотря на хорошие заработки, оно мало развито, в большинстве случаев малограмотное или совсем неграмотное... и малозажиточно» [10, с. 54—55].
В начале 1914 года в село вернулись с военной службы четверо крестьян (Г. Заборщиков, Ф. Дьячков, Е. Коневалов и А. Коровин, награжденные медалями «300-летие царствования Дома Романовых [77, л. 1].
Экономика страны находилась на подъеме. Торговые дела шли успешно. Неискушенному человеку казалось, что ничто не предвещает какого-либо жизненного потрясения.
Неожиданно, 19 июля (1 августа) 1914 года, грянула война. Телеграф принес распоряжение о мобилизации запасных в армию и флот. Царский манифест призывал постоять «За Святую Русь», забыть «внутренние распри» и «оградить честь, достоинство и целостность России [102, л. 20].
21 июля германские крейсеры «показались в виду Вайдагубского маяка» (северо-западная оконечность полуострова Рыбачьего) [102, л. 44]. Местные жители, боясь обстрела, сообщал исправник Паршенский, «бегут в горы» [102, л. 71], а поморы с рыбных промыслов на шняках поспешили в свои беломорские селения. Слух о вторжении немецких боевых кораблей в русские воды быстро облетел все Поморье. Терский чиновник П. Васильев телеграфировал губернатору: «Умбский старшина.., расстроенный страхом неприятелей бросился /в/ Порог /и/утонул. Тело разыскивается. Население края проездом моим успокоено» [102, л. 183].
Из Петрограда было получено уведомление, что «уезды Архангельской губернии включены в территорию военных действий» и считаются «на положении чрезвычайной охраны» [102, л. 108, 141]. Мобилизованных ратников запаса из селений Терского берега отправляли пароходом на сборный пункт в г. Кемь.
26 июля 1914 года из Кузоменской волости выехали первые 6 человек, в том числе 31 крестьянин села Варзуги [78, л. 120—121]. 5 августа была отправлена вторая партия - ратники государственного ополчения I разряда (ранее не проходившие действительной военной службы). Для многих отменены были отсрочки по семейному положению [76]. Наборы следовали один за другим. На войну шли как на убой. Варзужскому сельскому старосте предписали «учредить бдительный надзор за сохранением порядка на улицах и охранение казенной винной лавки» [76]. Священники и чиновники старались успокоить и подбодрить мобилизованных на войну. Чиновник А. А. Мухин доносил из г. Александровска: «Призыв запасных и ополченцев по вверенному мне участку ... происходит в полном спокойствии ... Сегодня, 2 августа, отправляю партию около 100 человек, которых предварительно собрал в Народном доме и сказал им соответствующее напутственное слово, уверил, что семьи призванных не останутся без призрения... Познакомил, в общем, с ходом военных действий по агентским телеграммам... Одарил всех призванных портретами Государя императора, угостил чаем в Народном доме за счет попечительства о народной трезвости...» [102, л. 300 и об.].
С Терского берега чиновник П. Васильев Юавгуста 1914 года сообщил губернатору: «Население края вполне спокойно, никаких вздорных слухов... не замечается... Население очень патриотичное, постоянно служит молебны о даровании победы “нашему Царю Батюшке” над всеми врагами и очень интересуется ходом военных действий, радуясь нашим и наших союзников победам... Так же сердечно население относится к семействам призванных на войну, помогая им и деньгами и своим трудом по уборке сена и заготовке на зиму дров и ягеля» [102, л. 343].
Согласно закону, семьям крестьян, мобилизованных на военную службу, в Кузоменской волости полагалось месячное пособие на взрослого члена семьи 3 рубля 85 копеек и на детей до 12 лет — 1 рубль 93 копейки [19]. Но выдавалась назначенная из казны сумма только бедным семействам: в Варзуге денежное пособие сначала получали 10 семейств, а с декабря 1914 года — 22 семейства [78, 122—123, 126—127 об.]. Ввиду недостаточности пособия в условиях возросшей дороговизны жизненных припасов крестьяне на сельском сходе сами решали, кому и как следует помочь из общественного капитала.
В связи с начавшейся войной правительство повсеместно и полностью запретило продажу хмельных напитков. Из разных селений Поморья сообщали одно и тоже: «Самый главный переворот деревенской жизни — это полное отсутствие вина... Даже не слышно гармоник и песен... Хулиганство совершенно исчезло, о драках остались одни воспоминания, и деревенские праздники проходят в таком благочинии, чего и старики всю жизнь не видали - словно другой народ стал». Другой особенностью сельской жизни стал возросший интерес к политическим событиям. «Ввиду того, что мобилизациями взяты на войну не только солдаты, но и ратники, - писал цитированный выше анонимный автор, — едва ли отыщется такая семья, где бы не было в действующей армии если не члена, то близкого родственника: поэтому и разговоры населения вращаются только кругом войны... Газет теперь выписывается в три раза более, чем в мирное время... В деревнях получается масса писем от солдат и ратников; эти письма служат предметом постоянных разговоров». И еще одна примета времени: «В народе ходит много всяческих слухов, часто нелепых, о чудесах, разных явлениях и знамениях; “звезда с хвостом”, комета, также не оставлена без внимания» [14].
В начале 1915 года в Варзугу стали поступать первые официальные извещения о погибших на войне крестьянах. 2 декабря 1914 года в бою у деревни Пиотровцы был убит рядовой, призванный из запаса, крестьянин Михаил Дьячков. По отзыву варзужан, семья, оставшаяся без кормильца (жена и дети полутора и трех лет), «самая бедная». В феврале 1915 года погибли в боях у крепости Гродно Петр Кузнецов, Севостьян Вопияшин и Евдоким Дворников — рядовые 295 пехотного Свирского полка, умер от ран рядовой 268 пехотного Пошехонского полка Афанасий Коворнин [79, л. 2—9].
В 1915 году стал взиматься военный налог в размере 6 рублей в год с хозяйства, имеющего доход до 1 тысячи рублей [80, л. 4 и об.]. Промысловый налог был увеличен на 50% [17]. Но главное - все страшно подорожало. Правительство установило твердые цены (таксу) на продовольствие. Нарушителям угрожал штраф в 3000 рублей. Однако рынок оказался сильнее закона. В январе 1915 года ржаная мука по таксе в г. Архангельске стоила 6 рублей 50 копеек за мешок, но открыто продавалась по 7 рублей 50 копеек [18]. Торговцы ссылались на удорожание перевозок и повышение закупочных цен. И с этим ничего нельзя было поделать.
На Терском берегу цены, разумеется, были примерно в полтора раза выше архангельских. Из месяца в месяц положение в стране ухудшалось. Война, как ненасытное чудовище, требовала всё новых и новых жертв. Варзуга с её обильными промыслами не голодовала, но жила скудно и уныло. Письма с фронта рождали тревогу.
Февральская революция 1917 года смела самодержавие, но война продолжалась, страдания масс достигли предела, последовал новый революционный взрыв, положивший начало советскому периоду истории нашего Отечества.
26. ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ СТАРОЙ ВАРЗУГИ
В начале XX века Варзуга являлась самым многолюдным селением Кольского Севера. В ней проживал 1001 человек (495 — мужского пола и 506 — женского пола) [29, с. 35]. Это значительно больше, чем в существоваших тогда заполярных городах Коле (на 1 января 1914 года 684 человека) и Александровске (627 человек обоего пола) [106].
Согласно описанию Р. П. Якобсона, в Варзуге было 60 крестьянских дворов на Успенской стороне и 101 двор на Никольской стороне реки Варзуги, а в бывшем «выселке» Кузомени — 143 двора (366 человек мужского пола и 414 — женского пола), то есть на 18 дворов меньше.
В 1909 году варзужане добыли семги в реке Варзуге на 20 690 рублей и на 11 морских тонях— на 5521 рубль; на озерах было выловлено щук, окуней, сигов и другой рыбы на 3000 рублей (около 1500 пудов); в верховьях реки Варзуги, в 154 местах, крестьяне добыли жемчуга на 2000 рублей; лесной охотничий промысел дал около 2000 рублей дохода (добыто 1 медведь, 16 лисиц и 120 куниц). По сведениям местных властей, в 1909 году доход от промыслов крестьян села Варзуги составил 33 411 рублей, или по 67 рублей 84 копеек на мужскую душу. Налоги были невелики. В государственную казну со всего общества брали: лесной налог—98 рублей 41 копейку; подесятинный налог — 11 рублей 50 копеек и поземельный налог — 54 копейки. Эти подати уплачивались из сумм, вырученных за сдачу в аренду общинных угодий. Мирские платежи (на содержание должностных лиц, ночных сторожей и т. п.) взимались в размере 1 рубля 77 копеек с мужской души. Кроме того, из общественного капитала расходовалось 100 рублей на ремонт церкви и небольшая сумма на нужды школы [29, с. 35—37]. В основном полученные доходы шли на покупку промыслового снаряжения, пряжи, разных материалов, а также съестных припасов, промышленных изделий и других товаров личного потребления. Средняя цена хлеба составляла 1 рубль 58 копеек за пуд муки, соли - 40 копеек за пуд, сахара - 8 рублей за пуд, пряжи (для изготовления снастей) - 8 рублей 50 копеек за пуд. Почти все это привозилось из Архангельска и стоило примерно на 20% выше по сравнению с ценами в губернском центре [106].
Варзуга считалась глушью, куда еще не проникла городская цивилизация. Становой пристав П. А. Таратин в 1901 году писал: «Во время распутицы совершенно прекращается сообщение здешней местности с просвещенным миром... Положение интеллигентного человека, волею судеб закинутого в такую глушь и представить себе трудно. Нет здесь никакого развлечения; содержание очень дорого.., так как все завозное, дешевы разве мелкие озерные сиги, стоющие 2 рубля за пуд» [94, л. 51, 54 об.]. Хотя Варзуга и представлялась приезжим людям «медвежьим углом», полной изолированности от новой культуры, конечно, не было. Еще в 1892 году чиновник Н. Н. Макшеев писал о том, что поморский Север «оделся в костюм с норвежского рынка, завел самовар, часы, научился пить кофе, приобрел керосиновую лампу и выписал газету...» [33, с. 435]. Путешественник К. В. Регель в 1913 году сообщал о Варзуге: по сравнению с Кузоменью и особенно с Поноем, «село бедное... но тем не менее, крестьяне с. Варзуги живут зажиточнее, чем во многих местах центральной России» [43, с. 6].
В 1907 году варзужане на волостном сходе потребовали передачи им всех угодий по реке Кице, которыми пользовались кузомляне. Крестьяне к согласному решению не пришли и просили Правительствующий Сенат произвести раздел угодий «в принудительном порядке». Губернское правление оставило реку Кицу от истоков до впадения в реку Варзугу за Кузоменским сельским обществом [83, л. 39].
Кузомень, будучи центром волости, имела хорошее министерское училище, фельдшерский пункт, две аптеки (казенную и общественную), телеграф и почту.
В 1907 году и в Варзуге была открыта небольшая школа Министерства народного просвещения [91, л. Зоб.]. Продолжала работать и прежняя, церковноприходская школа. Она помещалась в старом одноэтажном доме возле Успенской церкви (с северо-западной стороны) [94, л. 38]. Рядом с классом находилась квартира учителя. Сначала занятия вела Евдокия Корехова, затем Александра Алексеевна Резанова, дочь псаломщика, окончившая Архангельское епархиальное училище [107, л. 66 об.]. Законоучителем являлся священник, а учителем пения — псаломщик [107, л. 66 об.]. Библиотеками общего пользования являлись собрания книг и журналов при двух храмах. Они ежегодно пополнялись новыми, преимущественно церковными изданиями. При Петропавловской церкви в 1908 году имелось 350 томов, в 1917 году — 575 [91, л. 2]. Местные власти отмечали: «Книги прихожанами берутся охотно» [107, л. 66, об.]. Общественной читальни в Варзуге не было.
В неудовлетворительном состоянии находилось медицинское дело. Врач И. Н. Шмаков в 1908 году писал: «С грустью приходится сознаться, что медицинский персонал является бессильным локализовать болезнь и принять энергичные меры к ее прекращению... Весною и осенью, по отсутствию всяких путей сообщения в Лапландии и на Терский берег врач вынужден бездействовать» [60, с. 14]. Местные фельдшера не всегда отвечали своему назначению. Вот характеристика, данная в 1902 году крестьянами волостному фельдшеру Видякину: «Вел постоянно нетрезвую жизнь, в обращении был груб, а вреда никакого нам не сделал!» [81, л. 10 об.]. Умри — лучше не скажешь.
В июле 1912 года Терский берег посетил архангельский губернатор С. Д. Бибиков, который в своем отчете отметил «печальную постановку» школьного и медицинского дела.
Для Кузоменской волости имелась ставка сельского врача, но никто не хотел ехать «в глушь на скромное содержание» — 1500 рублей годового жалованья и 300 рублей разъездных, при отсутствии частной практики. Общее впечатление, которое вынес губернатор от знакомства с местным населением, было не очень благоприятным: «Несмотря на хорошие заработки, оно мало развито, в большинстве случаев малограмотное или совсем неграмотное... и малозажиточно» [10, с. 54—55].
В начале 1914 года в село вернулись с военной службы четверо крестьян (Г. Заборщиков, Ф. Дьячков, Е. Коневалов и А. Коровин, награжденные медалями «300-летие царствования Дома Романовых [77, л. 1].
Экономика страны находилась на подъеме. Торговые дела шли успешно. Неискушенному человеку казалось, что ничто не предвещает какого-либо жизненного потрясения.
Неожиданно, 19 июля (1 августа) 1914 года, грянула война. Телеграф принес распоряжение о мобилизации запасных в армию и флот. Царский манифест призывал постоять «За Святую Русь», забыть «внутренние распри» и «оградить честь, достоинство и целостность России [102, л. 20].
21 июля германские крейсеры «показались в виду Вайдагубского маяка» (северо-западная оконечность полуострова Рыбачьего) [102, л. 44]. Местные жители, боясь обстрела, сообщал исправник Паршенский, «бегут в горы» [102, л. 71], а поморы с рыбных промыслов на шняках поспешили в свои беломорские селения. Слух о вторжении немецких боевых кораблей в русские воды быстро облетел все Поморье. Терский чиновник П. Васильев телеграфировал губернатору: «Умбский старшина.., расстроенный страхом неприятелей бросился /в/ Порог /и/утонул. Тело разыскивается. Население края проездом моим успокоено» [102, л. 183].
Из Петрограда было получено уведомление, что «уезды Архангельской губернии включены в территорию военных действий» и считаются «на положении чрезвычайной охраны» [102, л. 108, 141]. Мобилизованных ратников запаса из селений Терского берега отправляли пароходом на сборный пункт в г. Кемь.
26 июля 1914 года из Кузоменской волости выехали первые 6 человек, в том числе 31 крестьянин села Варзуги [78, л. 120—121]. 5 августа была отправлена вторая партия - ратники государственного ополчения I разряда (ранее не проходившие действительной военной службы). Для многих отменены были отсрочки по семейному положению [76]. Наборы следовали один за другим. На войну шли как на убой. Варзужскому сельскому старосте предписали «учредить бдительный надзор за сохранением порядка на улицах и охранение казенной винной лавки» [76]. Священники и чиновники старались успокоить и подбодрить мобилизованных на войну. Чиновник А. А. Мухин доносил из г. Александровска: «Призыв запасных и ополченцев по вверенному мне участку ... происходит в полном спокойствии ... Сегодня, 2 августа, отправляю партию около 100 человек, которых предварительно собрал в Народном доме и сказал им соответствующее напутственное слово, уверил, что семьи призванных не останутся без призрения... Познакомил, в общем, с ходом военных действий по агентским телеграммам... Одарил всех призванных портретами Государя императора, угостил чаем в Народном доме за счет попечительства о народной трезвости...» [102, л. 300 и об.].
С Терского берега чиновник П. Васильев Юавгуста 1914 года сообщил губернатору: «Население края вполне спокойно, никаких вздорных слухов... не замечается... Население очень патриотичное, постоянно служит молебны о даровании победы “нашему Царю Батюшке” над всеми врагами и очень интересуется ходом военных действий, радуясь нашим и наших союзников победам... Так же сердечно население относится к семействам призванных на войну, помогая им и деньгами и своим трудом по уборке сена и заготовке на зиму дров и ягеля» [102, л. 343].
Согласно закону, семьям крестьян, мобилизованных на военную службу, в Кузоменской волости полагалось месячное пособие на взрослого члена семьи 3 рубля 85 копеек и на детей до 12 лет — 1 рубль 93 копейки [19]. Но выдавалась назначенная из казны сумма только бедным семействам: в Варзуге денежное пособие сначала получали 10 семейств, а с декабря 1914 года — 22 семейства [78, 122—123, 126—127 об.]. Ввиду недостаточности пособия в условиях возросшей дороговизны жизненных припасов крестьяне на сельском сходе сами решали, кому и как следует помочь из общественного капитала.
В связи с начавшейся войной правительство повсеместно и полностью запретило продажу хмельных напитков. Из разных селений Поморья сообщали одно и тоже: «Самый главный переворот деревенской жизни — это полное отсутствие вина... Даже не слышно гармоник и песен... Хулиганство совершенно исчезло, о драках остались одни воспоминания, и деревенские праздники проходят в таком благочинии, чего и старики всю жизнь не видали - словно другой народ стал». Другой особенностью сельской жизни стал возросший интерес к политическим событиям. «Ввиду того, что мобилизациями взяты на войну не только солдаты, но и ратники, - писал цитированный выше анонимный автор, — едва ли отыщется такая семья, где бы не было в действующей армии если не члена, то близкого родственника: поэтому и разговоры населения вращаются только кругом войны... Газет теперь выписывается в три раза более, чем в мирное время... В деревнях получается масса писем от солдат и ратников; эти письма служат предметом постоянных разговоров». И еще одна примета времени: «В народе ходит много всяческих слухов, часто нелепых, о чудесах, разных явлениях и знамениях; “звезда с хвостом”, комета, также не оставлена без внимания» [14].
В начале 1915 года в Варзугу стали поступать первые официальные извещения о погибших на войне крестьянах. 2 декабря 1914 года в бою у деревни Пиотровцы был убит рядовой, призванный из запаса, крестьянин Михаил Дьячков. По отзыву варзужан, семья, оставшаяся без кормильца (жена и дети полутора и трех лет), «самая бедная». В феврале 1915 года погибли в боях у крепости Гродно Петр Кузнецов, Севостьян Вопияшин и Евдоким Дворников — рядовые 295 пехотного Свирского полка, умер от ран рядовой 268 пехотного Пошехонского полка Афанасий Коворнин [79, л. 2—9].
В 1915 году стал взиматься военный налог в размере 6 рублей в год с хозяйства, имеющего доход до 1 тысячи рублей [80, л. 4 и об.]. Промысловый налог был увеличен на 50% [17]. Но главное - все страшно подорожало. Правительство установило твердые цены (таксу) на продовольствие. Нарушителям угрожал штраф в 3000 рублей. Однако рынок оказался сильнее закона. В январе 1915 года ржаная мука по таксе в г. Архангельске стоила 6 рублей 50 копеек за мешок, но открыто продавалась по 7 рублей 50 копеек [18]. Торговцы ссылались на удорожание перевозок и повышение закупочных цен. И с этим ничего нельзя было поделать.
На Терском берегу цены, разумеется, были примерно в полтора раза выше архангельских. Из месяца в месяц положение в стране ухудшалось. Война, как ненасытное чудовище, требовала всё новых и новых жертв. Варзуга с её обильными промыслами не голодовала, но жила скудно и уныло. Письма с фронта рождали тревогу.
Февральская революция 1917 года смела самодержавие, но война продолжалась, страдания масс достигли предела, последовал новый революционный взрыв, положивший начало советскому периоду истории нашего Отечества.
20:16 03.04.2022 16+
Выбор редакции