Рекламный баннер 990x90px header-top
Рекламный баннер 990x90px header-bottom
ВОЙНА ГЛАЗАМИ ДЕТЕЙ
ВОЙНА ГЛАЗАМИ ДЕТЕЙ
Это не литературное произведение. Просто воспоминания реальных людей с минимальной литературной обработкой текста - почти дословная перепечатка диктофонных записей. Никаких вставок, домыслов, украшательства. Как смогли люди, так и рассказали, им эти попытки вспомнить тяжело давались.
Поэтому даже построение большинства предложений старался не менять, чтобы сохранились интонации. Фамилии и отчества авторов воспоминаний я намеренно убрал. Ведь в те годы они себя называли именно так - только по имени, самой старшей из них было 18 лет, а самая младшая родилась всего за месяц до того, как её угнали в Германию. Здесь я поместил записи воспоминаний только тех, кто в детстве оказался "под немцем".
Понимаю, что люди эти что-то уже подзабыли, что-то изменили под влиянием виденного в кино, прочитанного. Это часто случается. И люди при этом уверены, что всё именно так и было. Но, думаю, что главное в их памяти сохранилось без искажений.
АЛЕКСАНДР: НАГРУДНЫЙ ЗНАК "OST"
Родился я в 1927 году в деревне Каменка Покровского района Орловской области. В августе 1942 года немцы объявили, что будут забирать молодых парней и девушек в Германию. С каждого дома надо было отдать одного человека. За неисполнение приказа - расстрел. Угоняли, в основном, подростков, молодых женщин. Было мне тогда 15 лет. Пригнали на станцию Змеевка. Посадили в товарняк. Сколько ехали - не помню. Из еды было только то, что взяли с собой.
Привезли нас в Австрию. Область называлась "12А", а лагерь назывался "Лихтенштейн". Это была просто асфальтированная площадь, на которой поставили деревянные бараки. Мы прошли дезинфекцию, нас обрили наголо. Лагерь был обнесён проволокой в три ряда. Людей в лагере было немного: в каждом бараке помещалось до двадцати двух человек. Когда мы прибыли, там уже находились подростки из Каменец-Подольского, потом пригнали ребят из Ростова. Нам выдали нагрудный знак "OST". Мы должны были его пришить так, чтобы между строчкой не мог пролезть палец. Кто пришил не так, получал резиновым шлангом по спине.
Вставали мы очень рано, и пешком нас гоняли на стройку. Строили дома. Дней недели мы не знали, а называли их по названию той еды, которую нам давали: макароны, шпинат, капуста и т.д. Давали нам 250 граммов хлеба с опилками, маленький кусочек маргарина и тёплый чай на сахарине. Обувь носили деревянную. До сих пор помню этот звук, который эхом отдавался от стены одного барака к другому. Выдали нам старые грязные солдатские одеяла (всего три). Мы их разрывали на тряпки, которые служили и полотенцем, и портянками. Нужда была сильная. Многие умирали от истощения. Больных не лечили, они были обречены на смерть.
Помню, как между мной и ещё одним парнем с Украины началась драка в столовой. На шум прибежали полицаи. Все испугались и сразу разбежались. Полицаи стали разыскивать зачинщиков. Я спрятался в бане, думая, что там они меня не найдут. Но полицаи меня быстро отыскали. Стали бить. Я, как мог, уворачивался от ударов, прятался за трубу. После побоев на теле выступили кровавые полосы, которые долго не заживали, постоянно мокли. По ночам полицаи всегда делали обход. По выбору, на кого взгляд упал, били шлангом. После этого надо было сразу вставать, чтобы избежать второго удара. Светили фонарём прямо в лицо, если зажмуривался глаза или пытался прикрыться рукой - били. Нередко приходили гестаповцы, всё переворачивали и уходили. Мой сосед по нарам однажды пошутил, что это пытаются среди нас найти виновника покушения на Гитлера. Хохотал весь барак. За это нам крепко досталось, но ни автора шутки, ни её содержания никто не выдал. На нарах были прикреплёны таблички с номерами. Такие же были на одежде. Мой номер был 349. Вши не давали спать, много было и клопов. В баню водили редко. Помню, давали кусочек мыла, оно почти не мылилось, по всей видимости, мыло было человеческое. Охрана всегда ходила с оружием. Во время работы сидеть не разрешалось. Мы пытались изучить немецкий язык, чтобы хотя бы понимать команды мастера. Мастер на стройке бил нас постоянно. В 1944 году, чтобы нас не кормить, стали иногда отпускать по десять человек за территорию лагеря. Среди нас выбирали старшего. Если кто сбежит, то старшего могли расстрелять. Мы ходили и побирались, рылись по помойкам, за счастье было добыть хоть что-нибудь съедобное. Помню, как нашёл хрен. Спрятал его, а потом проглотил. Через некоторое время начались нестерпимые боли в животе. Чуть не умер от заворота кишок.
В конце 1944 года нас погнали в Югославию. Там мы рыли окопы. Поднимались в четыре утра. В Югославии было много людей разных национальностей: французы, итальянцы, венгры. Кормили там получше. Давали уже по пятьсот пятьдесят граммов хлеба. Рядом с нами находился концлагерь, где содержались югославские партизаны. Неподалёку находился штрафлагерь. Оттуда каждый час слышалась стрельба, уснуть было невозможно. Нас выпускали, как и в австрийском лагере, по десять человек побираться. Мы ходили и просили у местного населения еду. Однажды зашли дальше положенного. Можно сказать, попали в партизанский край. Югославские полицаи ловили партизан. От смерти спас случай. Возвращались мы в лагерь и шли по тропинке, а если бы пошли напрямик, то нас бы расстреляли.
Пробыли мы в Югославии полтора месяца.
В мае 1945 года нас освободили. Просто однажды утром смотрим - а охраны нет. Пошли всё хватать: тряпки, вещи, хоть что-то в дом привезти. Однако появились югославские партизаны и наши солдаты, пригнали нас на площадь и стали сортировать, считали мародёрами. Отобрали все трофейные вещи. Три месяца гнали под конвоем. Давали когда сухарь, когда два. Возвращался на Родину практически в одних трусах. Пригнали нас на станцию Дебальцево в Луганской области. Там работал я в шахте взрывником. Потом уехал на родину в Орловскую область.
МАРИЯ: НЕДАЛЕКО ОТ ЛАГЕРЯ НАХОДИЛСЯ КРЕМАТОРИЙ
Родилась 20 мая 1935 года в деревне Оскорове Боротянского района Калужской области. В 1942 году нашу семью и многих других из деревни угнали. В городе Рославле нас разъединили с остальными односельчанами. Мы попали в посёлок Марьина Горка Пуховичского района Минской области. По дороге подгоняли нас собаками. Если кто в колонне спотыкался, его сильно избивали. Детей из рук вырывали и убивали. Пригнали в концлагерь. Неподалёку стояли немецкие казармы. Есть практически не давали, изредка приносили по черпаку баланды. Мать и старшая сестра работали на сельхозработах. Я один раз хотела пойти с ними, но немец схватил меня, оторвал пуговицу, а мать начал сильно бить. Мы, дети, ходили собирать цветы по болотам. Недалеко от нашего лагеря находился крематорий. Сжигали пленных. Сильно издевались, били людей. Всех стригли наголо. Когда немец стал отступать, то сжигали даже детей, кидали в колодцы.
Освободили из лагеря нас в 1944 году. Наши солдаты успели в последний момент. Много детей вышло на волю уже из крематория.
Нас у матери было четверо, я была средняя. Младшая умерла в лагере. В 1944-м мы вернулись домой, а там всё с землёй сровнено. Поселились в землянке. Кроме травы, есть нечего было. Побирались. Кто-то даст, кто-то нет...
АНАСТАСИЯ: Я НЕ ЗНАЮ, КАК ДОЛГО МЫ ПРОЛЕЖАЛИ ПОД ТРУПАМИ
Я родилась 5 января 1936 года в посёлке Кокоревка Суземского района Брянской области. Мой отец ещё в первые дни войны был призван в ряды Красной Армии, погиб он в Белоруссии в 1941 году в Бобруйске. Немцы наступали, начались бомбёжки, и вскоре всё население посёлка со скотом, со всеми вещами переехало в лес. В лесу жили в землянках, свирепствовал тиф, умирало много людей. Их хоронили прямо в одеялах, под которыми они лежали. В дома вернулись только после того, как фронт ушёл на восток, из леса нас выгнали немцы.
Наш дом находился у самой опушки леса, и немцы приказали наш и другие, расположенные у леса, дома освободить. Мы переехали в центр посёлка к дедушке и бабушке.
В 1942 году наш поселок был сожжён дотла, торчали одни печные трубы. Отобрали скот. Часть жителей посёлка, состоящая из женщин, стариков и детей, была на наших глазах расстреляна. Мне было всего семь лет, но я хорошо помню стоны людей, доносившиеся из ям, в которые они были брошены. Оставшихся заставляли забрасывать эти ямы землёй. Потом всех, кто остался, в том числе и наша семья: мать, дедушка, бабушка, я и младший брат -зачем-то угнали в деревню Тарасовку Брасовского района. Немцы в деревне стояли постоянно, они ловили по окрестностям партизан, привозили пойманных в деревню, где и вешали, согнав на казнь всех жителей. Трупы казненных долго не висели, через сутки их куда-то увозили на машине.
В мае 1943 года нас пригнали в посёлок Локоть Брасовского района Брянской области. Там была тюрьма, в которую нас поместили. Молодёжь отправили в Германию, а дети и взрослые были оставлены. Мать гоняли на лесозаготовки, строительные работы, а стариков и детей выгоняли на площадь и секли плетью. Зачем, не знаю. Наверное, просто так. Содержали нас в нечеловеческих условиях, кормили баландой, а то и совсем оставляли голодными.
В сентябре 1943-го нас выгнали из тюрьмы и пригнали в деревню Воронов Лог. У оврага за деревней начали расстреливать. Немцев не было, одни полицаи. Наверное, отсутствие немцев, а, точнее, неряшливость полицаев, меня с матерью и спасли. Они просто всех поставили кучей на краю, и стали стрелять. Убитые, те, кто ближе к полицаям оказался, сталкивали в овраг живых. Мама обняла меня с братом и так и не отпускала. Мы упали в овраг, мама закрывала мне рот ладонью, крепко прижав, чтобы я не закричала. А потом шептала: "Лежите тихо, молчите, не шевелитесь. На нас кто-то упал сверху, потом ещё. Рядом кто-то стонал, кто-то громко кричал. Я была мокрой от чужой крови. Жутко воняло кровью и испражнениями. Но полицаи не стали ни зарывать расстрелянных, ни спускаться в овраг, чтобы добить тех, кто остался жив. Они просто ушли. Я не знаю, как долго мы пролежали под трупами. Когда всё стихло, стали выбираться из-под трупов. Оказалось, что брат убит, пуля попала ему прямо в голову. Живыми из оврага выбралось человек двадцать. Мы, пробираясь через камыши, ушли в лес. Может быть, полицаи просто торопились, ведь наши войска наступали, а немцы отходили.
17 сентября 1943 года мы встретили наши войска. После этого мы с мамой вместе с нашими солдатами вернулись в Локоть, который был почти полностью разрушен. На улицах много трупов: и наших, и немецких солдат, но на них никто не обращал внимания, все уже привыкли, даже я. Убирать трупы начали только на второй день.
В посёлке мы прожили до 1945 года. И лишь потом вернулись в родной поселок.
ГРИГОРИЙ: 27 МЕСЯЦЕВ В ОЖИДАНИИ СМЕРТИ
Будучи 12-летним пацаном, я прошёл три фашистских концлагеря. 810 дней и ночей мучений, страданий, ужаса и страха. 27 месяцев в ожидании смерти: "Завтра наша очередь идти в крематорий...". Дважды меня метили чёрным крестом. И дважды он избегал адской участи.
Мы жили в Белоруссии. Вокруг убивали людей, сжигали деревни. Отца расстреляли, мать умерла. Остались мы с сестрой вдвоём. В 1942 году ушли в лес, к партизанам: в нашей деревне Мосты жить стало невыносимо. Но и там, в лесу, немцы не давали покоя: бомбили нас и днём, и ночью. Один раз речушка, протекавшая по лесу, была красной от крови - я не преувеличиваю.
Оружия мне не давали, как я ни обижался, как ни просил. Да и не нужно оно мне было, меня ведь только в разведку посылали по окрестным деревням. Правда, как же сильно я потом жалел, что так и не убил ни одного немца за всё время своего партизанства.
Однажды, в декабре 1943 года, я получил задание разузнать, где стоят вражеские посты. Мы с сестрой отправились в деревню. Там нас и схватили. И даже не как партизан, а просто оказалось, что эту деревню решили выселить. Согнали, как скот, вместе с другими жителями этой деревни, посадили в крытые машины и повезли на станцию. Перегрузили в вагон, всего нас было около ста человек.
Поезд остановился не на станции, а каком-то переезде возле дороги. Всем приказали выйти и построиться в две шеренги: отдельно мужчины, отдельно женщины. Женщин обривали наголо, мужчинам выстригали дорожки. Нас помыли. И всех сразу же, прямо возле поезда поклеймили. Теперь у нас не было имён, а только номера. У меня на левой руке выжгли N188782 (он до сих пор сохранился). А потом обули в деревянные башмаки и отправили пешком в лагерь, где сначала поместили в карантин. Позднее мы узнали, что попали в лагерь Освенцим и что находится он на территории Польши.
Лагерь занимал примерно 30 километров. Нас - около 400 детей и подростков от десяти до 18 лет - поселили в блок N5. Среди нас было много поляков. Кормили хлебом с опилками (одну буханку делили на четверых) да баландой из брюквы. На территории лагеря были построены два крематория. Они дымили день и ночь. Евреев раздевали и сжигали в печах. Мы должны были собирать одежду, обувь, волосы и отвозить на склад. Вдесятером мы впрягались в телегу и тащили её километра полтора. Там нам давали пустую телегу - и всё повторялось. Каждый день жили в ожидании смерти, думали: а завтра наша очередь идти в крематорий...
Через день у детей брали кровь для раненых немецких солдат. Периодически собиралась "комиссия": кисточкой на наших спинах рисовали кресты. Красный - тебя отобрали жить. Чёрный - готовься в крематорий. Мне дважды доставался чёрный крест. И оба раза меня спасал поляк-надсмотрщик (жаль, не запомнил его имени). Он подсказал, что в бараке можно спрятаться под нары, отодвинув доски, -там я и пролежал две страшные ночи. И только слышал, как приходила машина и увозила помеченных чёрными крестами...
В январе 1944-го с нас сняли деревянные башмаки-колодки и повели босых пешком в концлагерь Маутхаузен, где продержали до августа 1944-го. Меня и нескольких пацанов определили на кухню чистить картошку для эстонцев. Норма - начистить 50-литровую бадью за ночь. За брак наказывали -били резиновыми шлангами. Одно было хорошо: украдкой можно было съесть одну-две сырые картофелины.
Потом нас переправили дальше. Посадили уже в закрытые вагоны и привезли в концлагерь Бухенвальд. Здесь мы убирали территорию. А ещё отвозили назад в каменоломню камни-глыбы, что приносили к проходной заключённые, работавшие на каменоломне... Кормили как скот. Смертность - повальная: люди умирали от голода, холода, побоев. Многих расстреливали. Адские печи работали в Бухенвальде не переставая. Обычно наутро над лагерем стоял густой плотный туман, который долго не рассеивался, а в воздухе пахло горелым жиром. Помимо крематориев, были ещё и газовые камеры...
5 мая 1945 года в лагере почти не осталось охраны, везде валялось оружие. В одном из зданий мы обнаружили трупы, лежащие штабелями: их не успели сжечь. Запах стоял ужасающий...
15 мая в лагерь приехали представители Америки и Советского Союза. Нас спросили: кто желает поехать в Америку, пусть сделает шаг вперёд.
Я отказался: очень хотелось вернуться домой, на родину. Командой из десяти человек на повозке, запряжённой двойкой тяжеловесов, добрались до Польши. Оттуда на грузовиках -до родной Белоруссии. В своём районе сначала прошёл проверку. А дальше куда податься? Деревни-то нет. Поехал к двоюродной сестре в деревню Арижня. Здесь встретился со своей родной сестричкой, которую потерял в Освенциме. Она рассказала, что её угнали в Германию, и до окончания войны она работала на немецкого фермера.
В 1952 году призвали в армию. Там направили в кёнигсбергскую школу. Оттуда по направлению приехал на строительство Свердловска-44. Здесь и трудился более 40 лет, до самой пенсии.
Я благодарен судьбе, что на жизненном пути мне попадались в большинстве своём добрые люди. Они спасли меня от неминуемой смерти.
...Несколько лет назад германское правительство выплатило нам, бывшим узникам концлагерей, денежную компенсацию. Но разве могут деньги компенсировать отобранное у нас детство?
Семёнов Игорь "Детское лицо войны"
Это не литературное произведение. Просто воспоминания реальных людей с минимальной литературной обработкой текста - почти дословная перепечатка диктофонных записей. Никаких вставок, домыслов, украшательства. Как смогли люди, так и рассказали, им эти попытки вспомнить тяжело давались.
Поэтому даже построение большинства предложений старался не менять, чтобы сохранились интонации. Фамилии и отчества авторов воспоминаний я намеренно убрал. Ведь в те годы они себя называли именно так - только по имени, самой старшей из них было 18 лет, а самая младшая родилась всего за месяц до того, как её угнали в Германию. Здесь я поместил записи воспоминаний только тех, кто в детстве оказался "под немцем".
Понимаю, что люди эти что-то уже подзабыли, что-то изменили под влиянием виденного в кино, прочитанного. Это часто случается. И люди при этом уверены, что всё именно так и было. Но, думаю, что главное в их памяти сохранилось без искажений.
АЛЕКСАНДР: НАГРУДНЫЙ ЗНАК "OST"
Родился я в 1927 году в деревне Каменка Покровского района Орловской области. В августе 1942 года немцы объявили, что будут забирать молодых парней и девушек в Германию. С каждого дома надо было отдать одного человека. За неисполнение приказа - расстрел. Угоняли, в основном, подростков, молодых женщин. Было мне тогда 15 лет. Пригнали на станцию Змеевка. Посадили в товарняк. Сколько ехали - не помню. Из еды было только то, что взяли с собой.
Привезли нас в Австрию. Область называлась "12А", а лагерь назывался "Лихтенштейн". Это была просто асфальтированная площадь, на которой поставили деревянные бараки. Мы прошли дезинфекцию, нас обрили наголо. Лагерь был обнесён проволокой в три ряда. Людей в лагере было немного: в каждом бараке помещалось до двадцати двух человек. Когда мы прибыли, там уже находились подростки из Каменец-Подольского, потом пригнали ребят из Ростова. Нам выдали нагрудный знак "OST". Мы должны были его пришить так, чтобы между строчкой не мог пролезть палец. Кто пришил не так, получал резиновым шлангом по спине.
Вставали мы очень рано, и пешком нас гоняли на стройку. Строили дома. Дней недели мы не знали, а называли их по названию той еды, которую нам давали: макароны, шпинат, капуста и т.д. Давали нам 250 граммов хлеба с опилками, маленький кусочек маргарина и тёплый чай на сахарине. Обувь носили деревянную. До сих пор помню этот звук, который эхом отдавался от стены одного барака к другому. Выдали нам старые грязные солдатские одеяла (всего три). Мы их разрывали на тряпки, которые служили и полотенцем, и портянками. Нужда была сильная. Многие умирали от истощения. Больных не лечили, они были обречены на смерть.
Помню, как между мной и ещё одним парнем с Украины началась драка в столовой. На шум прибежали полицаи. Все испугались и сразу разбежались. Полицаи стали разыскивать зачинщиков. Я спрятался в бане, думая, что там они меня не найдут. Но полицаи меня быстро отыскали. Стали бить. Я, как мог, уворачивался от ударов, прятался за трубу. После побоев на теле выступили кровавые полосы, которые долго не заживали, постоянно мокли. По ночам полицаи всегда делали обход. По выбору, на кого взгляд упал, били шлангом. После этого надо было сразу вставать, чтобы избежать второго удара. Светили фонарём прямо в лицо, если зажмуривался глаза или пытался прикрыться рукой - били. Нередко приходили гестаповцы, всё переворачивали и уходили. Мой сосед по нарам однажды пошутил, что это пытаются среди нас найти виновника покушения на Гитлера. Хохотал весь барак. За это нам крепко досталось, но ни автора шутки, ни её содержания никто не выдал. На нарах были прикреплёны таблички с номерами. Такие же были на одежде. Мой номер был 349. Вши не давали спать, много было и клопов. В баню водили редко. Помню, давали кусочек мыла, оно почти не мылилось, по всей видимости, мыло было человеческое. Охрана всегда ходила с оружием. Во время работы сидеть не разрешалось. Мы пытались изучить немецкий язык, чтобы хотя бы понимать команды мастера. Мастер на стройке бил нас постоянно. В 1944 году, чтобы нас не кормить, стали иногда отпускать по десять человек за территорию лагеря. Среди нас выбирали старшего. Если кто сбежит, то старшего могли расстрелять. Мы ходили и побирались, рылись по помойкам, за счастье было добыть хоть что-нибудь съедобное. Помню, как нашёл хрен. Спрятал его, а потом проглотил. Через некоторое время начались нестерпимые боли в животе. Чуть не умер от заворота кишок.
В конце 1944 года нас погнали в Югославию. Там мы рыли окопы. Поднимались в четыре утра. В Югославии было много людей разных национальностей: французы, итальянцы, венгры. Кормили там получше. Давали уже по пятьсот пятьдесят граммов хлеба. Рядом с нами находился концлагерь, где содержались югославские партизаны. Неподалёку находился штрафлагерь. Оттуда каждый час слышалась стрельба, уснуть было невозможно. Нас выпускали, как и в австрийском лагере, по десять человек побираться. Мы ходили и просили у местного населения еду. Однажды зашли дальше положенного. Можно сказать, попали в партизанский край. Югославские полицаи ловили партизан. От смерти спас случай. Возвращались мы в лагерь и шли по тропинке, а если бы пошли напрямик, то нас бы расстреляли.
Пробыли мы в Югославии полтора месяца.
В мае 1945 года нас освободили. Просто однажды утром смотрим - а охраны нет. Пошли всё хватать: тряпки, вещи, хоть что-то в дом привезти. Однако появились югославские партизаны и наши солдаты, пригнали нас на площадь и стали сортировать, считали мародёрами. Отобрали все трофейные вещи. Три месяца гнали под конвоем. Давали когда сухарь, когда два. Возвращался на Родину практически в одних трусах. Пригнали нас на станцию Дебальцево в Луганской области. Там работал я в шахте взрывником. Потом уехал на родину в Орловскую область.
МАРИЯ: НЕДАЛЕКО ОТ ЛАГЕРЯ НАХОДИЛСЯ КРЕМАТОРИЙ
Родилась 20 мая 1935 года в деревне Оскорове Боротянского района Калужской области. В 1942 году нашу семью и многих других из деревни угнали. В городе Рославле нас разъединили с остальными односельчанами. Мы попали в посёлок Марьина Горка Пуховичского района Минской области. По дороге подгоняли нас собаками. Если кто в колонне спотыкался, его сильно избивали. Детей из рук вырывали и убивали. Пригнали в концлагерь. Неподалёку стояли немецкие казармы. Есть практически не давали, изредка приносили по черпаку баланды. Мать и старшая сестра работали на сельхозработах. Я один раз хотела пойти с ними, но немец схватил меня, оторвал пуговицу, а мать начал сильно бить. Мы, дети, ходили собирать цветы по болотам. Недалеко от нашего лагеря находился крематорий. Сжигали пленных. Сильно издевались, били людей. Всех стригли наголо. Когда немец стал отступать, то сжигали даже детей, кидали в колодцы.
Освободили из лагеря нас в 1944 году. Наши солдаты успели в последний момент. Много детей вышло на волю уже из крематория.
Нас у матери было четверо, я была средняя. Младшая умерла в лагере. В 1944-м мы вернулись домой, а там всё с землёй сровнено. Поселились в землянке. Кроме травы, есть нечего было. Побирались. Кто-то даст, кто-то нет...
АНАСТАСИЯ: Я НЕ ЗНАЮ, КАК ДОЛГО МЫ ПРОЛЕЖАЛИ ПОД ТРУПАМИ
Я родилась 5 января 1936 года в посёлке Кокоревка Суземского района Брянской области. Мой отец ещё в первые дни войны был призван в ряды Красной Армии, погиб он в Белоруссии в 1941 году в Бобруйске. Немцы наступали, начались бомбёжки, и вскоре всё население посёлка со скотом, со всеми вещами переехало в лес. В лесу жили в землянках, свирепствовал тиф, умирало много людей. Их хоронили прямо в одеялах, под которыми они лежали. В дома вернулись только после того, как фронт ушёл на восток, из леса нас выгнали немцы.
Наш дом находился у самой опушки леса, и немцы приказали наш и другие, расположенные у леса, дома освободить. Мы переехали в центр посёлка к дедушке и бабушке.
В 1942 году наш поселок был сожжён дотла, торчали одни печные трубы. Отобрали скот. Часть жителей посёлка, состоящая из женщин, стариков и детей, была на наших глазах расстреляна. Мне было всего семь лет, но я хорошо помню стоны людей, доносившиеся из ям, в которые они были брошены. Оставшихся заставляли забрасывать эти ямы землёй. Потом всех, кто остался, в том числе и наша семья: мать, дедушка, бабушка, я и младший брат -зачем-то угнали в деревню Тарасовку Брасовского района. Немцы в деревне стояли постоянно, они ловили по окрестностям партизан, привозили пойманных в деревню, где и вешали, согнав на казнь всех жителей. Трупы казненных долго не висели, через сутки их куда-то увозили на машине.
В мае 1943 года нас пригнали в посёлок Локоть Брасовского района Брянской области. Там была тюрьма, в которую нас поместили. Молодёжь отправили в Германию, а дети и взрослые были оставлены. Мать гоняли на лесозаготовки, строительные работы, а стариков и детей выгоняли на площадь и секли плетью. Зачем, не знаю. Наверное, просто так. Содержали нас в нечеловеческих условиях, кормили баландой, а то и совсем оставляли голодными.
В сентябре 1943-го нас выгнали из тюрьмы и пригнали в деревню Воронов Лог. У оврага за деревней начали расстреливать. Немцев не было, одни полицаи. Наверное, отсутствие немцев, а, точнее, неряшливость полицаев, меня с матерью и спасли. Они просто всех поставили кучей на краю, и стали стрелять. Убитые, те, кто ближе к полицаям оказался, сталкивали в овраг живых. Мама обняла меня с братом и так и не отпускала. Мы упали в овраг, мама закрывала мне рот ладонью, крепко прижав, чтобы я не закричала. А потом шептала: "Лежите тихо, молчите, не шевелитесь. На нас кто-то упал сверху, потом ещё. Рядом кто-то стонал, кто-то громко кричал. Я была мокрой от чужой крови. Жутко воняло кровью и испражнениями. Но полицаи не стали ни зарывать расстрелянных, ни спускаться в овраг, чтобы добить тех, кто остался жив. Они просто ушли. Я не знаю, как долго мы пролежали под трупами. Когда всё стихло, стали выбираться из-под трупов. Оказалось, что брат убит, пуля попала ему прямо в голову. Живыми из оврага выбралось человек двадцать. Мы, пробираясь через камыши, ушли в лес. Может быть, полицаи просто торопились, ведь наши войска наступали, а немцы отходили.
17 сентября 1943 года мы встретили наши войска. После этого мы с мамой вместе с нашими солдатами вернулись в Локоть, который был почти полностью разрушен. На улицах много трупов: и наших, и немецких солдат, но на них никто не обращал внимания, все уже привыкли, даже я. Убирать трупы начали только на второй день.
В посёлке мы прожили до 1945 года. И лишь потом вернулись в родной поселок.
ГРИГОРИЙ: 27 МЕСЯЦЕВ В ОЖИДАНИИ СМЕРТИ
Будучи 12-летним пацаном, я прошёл три фашистских концлагеря. 810 дней и ночей мучений, страданий, ужаса и страха. 27 месяцев в ожидании смерти: "Завтра наша очередь идти в крематорий...". Дважды меня метили чёрным крестом. И дважды он избегал адской участи.
Мы жили в Белоруссии. Вокруг убивали людей, сжигали деревни. Отца расстреляли, мать умерла. Остались мы с сестрой вдвоём. В 1942 году ушли в лес, к партизанам: в нашей деревне Мосты жить стало невыносимо. Но и там, в лесу, немцы не давали покоя: бомбили нас и днём, и ночью. Один раз речушка, протекавшая по лесу, была красной от крови - я не преувеличиваю.
Оружия мне не давали, как я ни обижался, как ни просил. Да и не нужно оно мне было, меня ведь только в разведку посылали по окрестным деревням. Правда, как же сильно я потом жалел, что так и не убил ни одного немца за всё время своего партизанства.
Однажды, в декабре 1943 года, я получил задание разузнать, где стоят вражеские посты. Мы с сестрой отправились в деревню. Там нас и схватили. И даже не как партизан, а просто оказалось, что эту деревню решили выселить. Согнали, как скот, вместе с другими жителями этой деревни, посадили в крытые машины и повезли на станцию. Перегрузили в вагон, всего нас было около ста человек.
Поезд остановился не на станции, а каком-то переезде возле дороги. Всем приказали выйти и построиться в две шеренги: отдельно мужчины, отдельно женщины. Женщин обривали наголо, мужчинам выстригали дорожки. Нас помыли. И всех сразу же, прямо возле поезда поклеймили. Теперь у нас не было имён, а только номера. У меня на левой руке выжгли N188782 (он до сих пор сохранился). А потом обули в деревянные башмаки и отправили пешком в лагерь, где сначала поместили в карантин. Позднее мы узнали, что попали в лагерь Освенцим и что находится он на территории Польши.
Лагерь занимал примерно 30 километров. Нас - около 400 детей и подростков от десяти до 18 лет - поселили в блок N5. Среди нас было много поляков. Кормили хлебом с опилками (одну буханку делили на четверых) да баландой из брюквы. На территории лагеря были построены два крематория. Они дымили день и ночь. Евреев раздевали и сжигали в печах. Мы должны были собирать одежду, обувь, волосы и отвозить на склад. Вдесятером мы впрягались в телегу и тащили её километра полтора. Там нам давали пустую телегу - и всё повторялось. Каждый день жили в ожидании смерти, думали: а завтра наша очередь идти в крематорий...
Через день у детей брали кровь для раненых немецких солдат. Периодически собиралась "комиссия": кисточкой на наших спинах рисовали кресты. Красный - тебя отобрали жить. Чёрный - готовься в крематорий. Мне дважды доставался чёрный крест. И оба раза меня спасал поляк-надсмотрщик (жаль, не запомнил его имени). Он подсказал, что в бараке можно спрятаться под нары, отодвинув доски, -там я и пролежал две страшные ночи. И только слышал, как приходила машина и увозила помеченных чёрными крестами...
В январе 1944-го с нас сняли деревянные башмаки-колодки и повели босых пешком в концлагерь Маутхаузен, где продержали до августа 1944-го. Меня и нескольких пацанов определили на кухню чистить картошку для эстонцев. Норма - начистить 50-литровую бадью за ночь. За брак наказывали -били резиновыми шлангами. Одно было хорошо: украдкой можно было съесть одну-две сырые картофелины.
Потом нас переправили дальше. Посадили уже в закрытые вагоны и привезли в концлагерь Бухенвальд. Здесь мы убирали территорию. А ещё отвозили назад в каменоломню камни-глыбы, что приносили к проходной заключённые, работавшие на каменоломне... Кормили как скот. Смертность - повальная: люди умирали от голода, холода, побоев. Многих расстреливали. Адские печи работали в Бухенвальде не переставая. Обычно наутро над лагерем стоял густой плотный туман, который долго не рассеивался, а в воздухе пахло горелым жиром. Помимо крематориев, были ещё и газовые камеры...
5 мая 1945 года в лагере почти не осталось охраны, везде валялось оружие. В одном из зданий мы обнаружили трупы, лежащие штабелями: их не успели сжечь. Запах стоял ужасающий...
15 мая в лагерь приехали представители Америки и Советского Союза. Нас спросили: кто желает поехать в Америку, пусть сделает шаг вперёд.
Я отказался: очень хотелось вернуться домой, на родину. Командой из десяти человек на повозке, запряжённой двойкой тяжеловесов, добрались до Польши. Оттуда на грузовиках -до родной Белоруссии. В своём районе сначала прошёл проверку. А дальше куда податься? Деревни-то нет. Поехал к двоюродной сестре в деревню Арижня. Здесь встретился со своей родной сестричкой, которую потерял в Освенциме. Она рассказала, что её угнали в Германию, и до окончания войны она работала на немецкого фермера.
В 1952 году призвали в армию. Там направили в кёнигсбергскую школу. Оттуда по направлению приехал на строительство Свердловска-44. Здесь и трудился более 40 лет, до самой пенсии.
Я благодарен судьбе, что на жизненном пути мне попадались в большинстве своём добрые люди. Они спасли меня от неминуемой смерти.
...Несколько лет назад германское правительство выплатило нам, бывшим узникам концлагерей, денежную компенсацию. Но разве могут деньги компенсировать отобранное у нас детство?
Семёнов Игорь "Детское лицо войны"
13:58 23.03.2021 16+
Выбор редакции