Из рассказов поисковика.

Из рассказов поисковика.
С ВЕРХ ЧЕЛОВЕКА ТОЛЬКО БОГИ
А ведь как хорошо начиналось. По заезду в лес, не переставали радоваться солнышку и весеннему теплу, выпавшему на конец апреля этого года. Прошлогодняя установка лагеря под порывами ветра с дождем и снегом, перетаскивание промокшего скарба, укладка на торфяной жиже бревенчатых настилов и установка промокших палаток, вспоминался как ночной кошмар.
Это по прошествии времени, тот день вспоминается как веселое приключение, а в такие моменты выручает только опыт и осознание что это необходимо сделать. Весной в новгородских болотах теплая и сухая погода редкий гость, да и лагерь поставить нужно пока лес не погрузился в ночную мглу с морозцем. Романтики хоть отбавляй, это я для тех, кто имеет представление о поиске, как о прогулке в лес. Прогулка эта начинается с того, как машина остановится на обочине трассы, откуда километра полтора до места, где предстоит ставить лагерь. Ты уже переобулся в болотники, на тельняшку свитер, спецовку, а поверх плащ. Последний рас, оцениваешь из окна, разгул весеннего ненастья, всё, веселье начинается. С выдохом вываливаешься из тепла в это весеннее естество. Б-ррр, понеслось. Выгрузка на обочину дороги рюкзаков, сумок с провиантом, мешков с тентами, ведрами, клеенками, и через двадцать минут оставляя нас на произвол судьбы, машина, подмигнув теплым огоньком поворотника, с шелестом по сырому асфальту, мчится в цивилизацию. Оцениваешь количество скарба, делишь на число присутствующих, делаешь вывод - три или четыре раза до лагеря и обратно. Ерунда - это не много, успокаивая, говоришь себе. Весенняя вахта открыта и романтическая карусель через поле, где местами ноги уходят в торфяной грунт по колено, началась. Я, ты, моё, твоё, на три недели превращается в мы, и наше. Выбираешь, из горы, рюкзак потяжелей, в руки сумки поувесестей и вперед. Пока есть силы, стараешься самое тяжелое утащить первыми ходками. После первой же ходки дождь уже не раздражает, то, что не промочило дождем, намокло от пота. Теперь на первый план выходят две вещи, первая – это не переусердствовать и, в пылу желания быстрей завершить начатое, не надорвать мышцы. Второе – не останавливаться, слишком велик риск, будучи сырым, простыть. Выбрав неспешный темп, как говорят, упершись рогом, веселишься по полной. Уже через десять минут в голове рисуется картина как, в сорок втором, по этим болотам солдаты несли снаряды, катили пушки, тащили все то, без чего невозможно воевать. Невольно, как в кино, сознание рисует мальчишек в ботиночках, увязающих между кочек этого болота. Им было многократно трудней, и осознание этого мне помогает. Со второй ходкой начинаю подбадривать себя песнями о войне, «Мы так давно, мы так давно, не отдыхали ….» ее сменяет волховская застольная «Редко друзья нам встречаться приходится, но уж когда довелось …». Через три – четыре часа, последние пожитки, ведра, лопаты, пакеты, добираются до места стоянки. Под, наспех, натянутым тентом уже разведен костерок, закипает кипяток, в дорожные стаканчики разлито лекарство, каждый сам выбирает, чем согреться. Плотным кругом у костра перекур, кто-то, разрывая заклеенный скотчем пакет, достает сухую пачку сигарет, звучит - Налетай на сухенькие. Командир выкладывает аптечку, на случай если кто-то поранится и связку перчаток. Со всех сторон предлагают, кто пирожок, кто бутерброд, из отдающих в синеву губ, звучит довольное «Добрались!» и воспоминания за более суровые условия начала вахт. Промокшее, и дрожащие от лесной прохлады поисковики. Сборище лесанутых идиотов, на бывшем поле боя, среди погибших солдат сорок второго года. И ты понимаешь – ты там, куда рвалась душа всё это время - к своим, к нашим. Находясь за сотни километров от дома, ты дома. Рассиживаться некогда, давай Михалыч заводи свою шарманку, это за бензопилу, по ходу воспоминания как на заре поиска, согревались двуручной пилой по кличке «Дружба», скинутые за бесполезностью промокшие плащи, штурм второго этапа романтического приключения, возведение лагеря, начался. Рокот пилы, треск падающих стволов, стук топоров на обрубке веток, кто волоком, кто на плече, как муравьи стаскиваем необходимое для обустройства. Первые настилы под палатки для девчонок, у костра не просохнуть, нужно переодеться, им еще ужин готовить. Сырые, чумазые, шутки, подколы. Вспоминаешь и улыбаешься, вроде это и не с тобой было.
Этой весной по заезду солнышко. Перетащив скарб, под песни дорожного радио, неторопливо поели, ремонт старых настилов не большой. Лагерь ставили, раздевшись чуть ли не до маек. Но радость за погоду была не долгой. На второй день небо заволокло тучами, и добродушный поначалу ветерок, набрав силу, вот уже какой день, сгоняет к нам дождевые тучи со всей округи. Противный дождь, пропустив на наше появление, мстит по полной.
Разгулом стихии нас не напугать, дождь не дождь, нашли останки, тент над раскопом натянули и работай. Но вот с результатами пока туго, сплошные доборы и настроения от этого не прибавляется. Всяко бывало, и работы под завязку, хоть домой не уезжай, и полное ее отсутствие довелось пережить. У моего читателя может сложится впечатление, что мы на каждой вахте по взводу подымаем. Вынужден огорчить, но отмечу, мы и малому рады, есть добор и уже не зря приехали.
Три часа, расширяя раскоп во все стороны, рвем корни дерна. Останки мелкие, расположение хаотичное, большой кости, как говорят поисковики, нет. По всему выходит очередной добор. Да и удивляться особо нечему, вон по округе воронок сколько, Разрывали бомбы ребят на части, да раскидывали в стороны. Поди, собери через столько лет, когда руки в одной стороне, ноги в другой, остальное в третьей. От мерзкого, леденящего тело, ветра, в голову песня пришла, да и застряла, так и мурлычу себе под нос «Бьется в тесной печурке огонь». И каждую вахту один и тот же вопрос мозги на изнанку выворачивает: - Да как так? Кем быть нужно, чтоб в этих условиях воевать? Вон десять сантиметров земли сняли, а вода уже весь раскоп залила, какие тут к чертям окопы, какие землянки. Огонь, в тесной печурке, бьется – какие печурки, откуда им взяться? Из чего соорудить? Не на одной военной хронике не видел я, чтоб солдат печку с собой тащил. Для командования наверно было, а вот как простые сотни тысяч выживали? Не роботы же они, люди живые. Сколько лет копаю, советской печки не встретил. Бочки, из-под горючего, в печки, переделанные, видеть доводилось. Только в землянке я ее с трудом представить могу. Куда дым? Откуда тяга? Сколько их нужно, что б всем согреться? Как-то в разговоре на эту тему, умник один мне пояснения дал – В обоз вся утварь солдатская сдавалась и следом за солдатами следовала. Вопрос он тогда еще, странный для меня задал: - Как я отношусь к солдатам которым в боях участвовать не довелось, а награды наравне с фронтовиками имеют? Я со вздохом головой покачал, спорить не стал. На шутку свел: - Никак, говорю, не отношусь, я после войны родился. Трудно объяснить невеже то, что между тем, как должно было быть, и как было, пропасть лежит. Ну, какие обозы, когда до глубокой осени сорок первого, отступать были вынуждены. А наступать начали, ветераны в один голос твердят, обозы эти, на десятки километров отстали. Как воевали, они рассказали, а вот как выжили, и у их ответа нет. Роботом нужно быть, чтоб такое осилить. Ну как? Сырому, голодному, месяцами на болоте зимой. Кем нужно быть, чтоб пережить это? А на вопрос за моё отношение к ветеранам позже отвечу.
Много за первые годы войны сказано, но, кого не послушаешь всё виноватых ищут. А если коротко, всё было просто. Не готовы мы к войне оказались. То, что война вот-вот начнется, от рядового, до главнокомандующего понимали и делали всё правильно, но слишком поздно оказалось. В приграничные районы основные силы были стянуты, оно и понятно, где, если не там врага встречать. Самолеты, танки, механизированные корпуса и солдаты. По весне численность армии с пяти до восьми миллионов увеличили. Тут и выяснилось, что этих еще обуем, оденем, вооружим, а на большее проблемы имеем. Что-то имеется, а что-то только на бумагах числится. Отмечу, что и эти три миллиона на половину обеспечить успели. Туда же начали свозить всё для обеспечения новых армий в случае открытой мобилизации. И это правильно, не развозить же форму и оружие по районным военкоматам.
Мне иногда кажется, что события начала войны людям не известны. Слушая умопомрачительные высказывания, кричать хочется – Да чему вас в школе учили? Вы слышите, что говорите? Отдаете отчет в сказанном?
Война началась с того, что немецкая авиация, разбомбив коммуникации, отрезала приграничные районы, от жизненного важного обеспечения, была умышленно нарушена связь между пограничными округами. Было всё рядом, но ничем воспользоваться возможности не было. У солдатских винтовок закончились патроны, у пушек снаряды, в технике горючее. Без малого пять миллионов мужиков остались с голыми руками против врага. Результат летней компании известен, шесть миллионов винтовок, из восьми имеющихся на вооружении, достались врагу в качестве трофеев прямо с складов. утрачено две трети военной техники, тысячи комплектов обмундирования и обуви, три миллиона плененных. Но, еще более страшным оказался факт, что одевать, обувать, вооружать мобилизованных оказалось нечем. Опустошаемые склады дальневосточных и южных округов не покрывали и трети потребностей, а на то, чтобы они оказались перед врагом, требовалось время. Поэтому, когда говорят о солдате, обутом и одетом в гражданские одежды, за оружие которое необходимо добыть у врага в бою – это горькая, но, правда. Не оцененный по достоинству по сей день Величайший подвиг ополченцев московских округов. Это они, своей смертью стали прологом грядущей Победы. Это они, встав на пути врага, как в 1812 году крестьяне с вилами против наполеоновской армии, отстояли Москву. Это благодаря их мужеству и отваге, отчаянному самопожертвованию, немецкое командование, увидев тысячи гражданских идущих в бой, доложило в ставку Гитлера о победе над регулярной Красной армией. Замедлив темпы наступления, немцы с иронией смотрели на, как им казалось, бессмысленные жертвы не способные, что-либо изменить. Ополченцы ценой сотен тысяч жизней, подарили несколько дней для организации обороны столицы.
Отвлекусь, но не могу обойти стороной подвиг ополченцев. Мужики тринадцати территориальных образований прибыли под Москву с целью, любой ценой не пропустить врага. Стране, на тот момент, нечего было им дать, не обуть, не одеть, не нормально вооружить. Очень схожее положение с солдатами в окружении которых мы подымаем. Ополченцам дали то, что было с военной базы не далеко от станции Лосиноостровская Ярославской железной дороги. Эта база трофейного, не стоящего на вооружении Красной армии оружия, которое на одну треть требовало ремонта. Как бы сегодня назвали, непригодного и устаревшего. Если брать поштучно, его вполне хватало на «вооружение» двенадцати дивизий, но что это за оружие, говорить не приходится. Винтовки от времен первой мировой, борьбы с интервенцией, конфликтов оз. Хасан, р. Ханхелгол, периода присоединения Бессарабии, северной Буковины. Пушки французского образца 1905 года, на которых не было прицельных приспособлений, отсутствие бронебойных и осколочных снарядов, в дивизии ополченцев поступили минометы и боеприпасы к ним разных калибров, доставлялись снаряды к пушкам, которых вообще не было. Патроны к винтовкам разного образца в ограниченном количестве. Можно много говорить на темы как, и почему, но это было основным, если не единственным. И это было лучше, чем совсем ничего. Не было самого главного – времени. Трагична и ужасна судьба героев ополченцев, задержавших врага под Москвой. Ужасна количеством жертв, несостоятельностью противостоять врагу, и трагична тем, что и сегодня эти тысячи оставшихся неизвестными мужики, не удостоены должного почитания. От себя добавлю, я убежден, что именно ополченцы, отстояв Москву, являются самым ярким проявлением истинно народной, Отечественной войны.
По сей день, нет понимания того, что половина солдат погибли не в боях, а от невыносимых условий военного времени. Они умирали от голода, холода, болезней, отравлений, воспалений ран и гуляющих по фронтам эпидемий, сводили счеты с жизнью не находя сил терпеть дальше. Бой, был спасением от мучений, рассказывал мне один ветеран, достойно умереть, а не сдохнуть, околев в холодном окопе. Выползая из окопа на идущий на нас немецкий танк с связкой гранат, продолжил он, у меня не было желания кинув гранаты вернуться. Я не чувствовал не рук, ни ног, ни тела, была звериная радость скорого конца, завершения мучений, я полз под танк умереть. Бог не допустил. Раздался взрыв, меня оглушило, отбросило, и всего облепило чем-то вязким и теплым. Через какое-то время пришел в себя, мне жарко и нестерпимо воняет паленым мясом. Я лежу у горящего танка и горю, как и он. Произвольно начинаю тушить огонь руками и вижу, что я весь в крови и человеческих кишках, во всём том, что внутри нас. В ужасе хватаюсь за живот и понимаю не мои, а дальше жуткая вонь, и я долго блюю от осознания, что эти внутренности моего товарища.
Мы очень мало знаем о солдате сорок первого и сорок второго года. Воевавших в эти годы, вернулось один на десять тысяч и те, в основной массе, первые два года служили в обеспечении. С войны возвратились призывы сорок третьего и позже. До нас дошла хроника лучшего, избранного, приукрашенного, постановочные кадры, задачей которых, было вселить в людей надежду в лучшее. Но и они, если присмотреться, вопят жутью и безысходностью солдата. Мой дед счастливчик, инвалид вернулся в сорок четвертом и за первые годы говорил коротко – Это был ад. Приведу в пример воспоминания ветерана, призванного осенью сорок третьего. «До фронта добирались долго, сразу за Москвой в глаза кинулась картина пожженных деревень, на обочинах дорог разбитая техника, а ближе к фронту не захороненные труппы. Отчетливо помню свое первое попадание на поле бывшего боя. Нагромождение разбитой техники, вокруг которой ковер из трупов, как наших, так и немцев. Причем все немцы без ног. На вопрос, почему немцы без ног? - Жить захочешь, узнаешь, ответил сопровождающий нас лейтенант. Жить мне хотелось и поэтому, я уже через две недели в составе целой бригады, желающих выжить, отправился на поле былого сражения, где убитые немцы еще были с ногами. Мы бегали по полю и, переворачивая окоченевшие труппы, искали сапоги своего размера. Затем топором отрубали им ноги. Снять с труппа не порвав сапоги невозможно, поэтому мы их разогревали у костра и клещами, освобождали от прежнего владельца …». Напомню, что это события сорок третьего, когда страна почти превозмогла самое тяжелое. Я не случайно прикладываю к рассказу фото, на котором бойцы форсируют Сиваш. Приглядитесь, они идут в ботинках. И это осень сорок третьего, остальные разговоры за обеспечение лишены смысла. Возражающим, напомню, что солдаты с обморожением и загниванием конечностей на девяносто процентов умирали от заражения крови, а застуженные ноги сто процентов болезнь. Сапоги это не просто лучшее, что могло быть для солдата, это шанс выжить.
В нулевых у северной дороги Мясного Бора, подымали солдатика в валенках. Их щуп сразу определил, а вот события массовой гибели в этих местах приходятся на весну и лето сорок второго. Каждый поисковик, подымая останки солдата, старается понять картину его гибели. Оно и понятно, ты последний кто видит и может оценить обстоятельства, возможные причины, восстановить картину его смерти. Тут и поза погибшего, и целостность останков, наличие пуль, осколков. Иногда сразу понятно, а иногда понимаешь это под самый конец эксгумации. Тогда, при останках не было пуль и осколков. Конечно, могло быть и сквозное ранение, смертельная пуля на вылет, но взяв в руки валенки солдата, погибшего на болоте в апреле месяце, невольно думаешь за иное. В валенках, по весне, на болоте. Как так? Сапоги бы тебе братишка, может быть ты и вошел бы в число, шестнадцати тысяч, вышедших из этого котла, от полумиллиона в него попавших. А те, кто вышли, кто прошел ад войны, кто они? Вот вам мой ответ на вопрос - Как я отношусь к ветеранам? В который раз говорю сам себе – Это, простому человеку не под силу. Вы сверх человеки. А сверх человека только боги.
Геннадий Арбузовjpg203 КБ