Ватник и совки

Ватник и совки

Дождь начался под вечер. Тяжелый, нудный, осенний дождь. Мелкая морось туманом повисла в лесу и подгоняла уставший организм в лагерь, под навес, к костру. День в поиске завершался. Истоптанные километры фронта позади. Вот уже слышен запах костра и ворчание дежурного в лагере.
-Давай круг двести метров сделаем, с низины опять зайдем, — предложил кто-то.

— Тысячный раз уже туда пойдем, что там делать, вынесли там все уже, чудес не бывает- ответил один и, сбивая с кустов влагу, ломанулся к костру, в лагерь.
Трое остальных обреченно понурив голову, устало загребая ногами прелые листья, поплелись в обход через низину. Низина начиналась от наших траншей плавно и резко переходя в заболоченную канаву у подножья господствующей немецкой высоты.
Немецкой? Нет, нашей, занятой немцами. Кровью сотен солдат возвращенной. Дно траншеи было утыкано минами и как паутиной переплетено колючей проволокой. Десятки лет отсюда мужиков выносили. Сначала взводами, потом отделениями, потом по-одному. Вроде все процедили до гильзы, до патрона, до пуговицы с гимнастерки солдатской, но что-то раз за разом тянуло на это стылое братское кладбище. Ноги захлюпали в черной жиже, прель листьев под ногами стала зыбкой, холодные капли, падая с веток разросшихся кустов за шиворот, раздражали и еще быстрей подталкивали пройти гиблое место и бежать к костру. Как-то неуверенно завякал минник. Один из компании залип на звук, шаря «клюшкой» над источником сигнала и вглядываясь в припорошенную листвой, чью-то старую «закопуху».
— «Жбонь», со старого раскопа- обронил пробирающийся через кусты товарищ.
Хозяин вякающего минника продолжал слушать сигнал и искать отмазку в голове, чтобы не лезть в холодную грязную жижу.
— Длинный какой-то сигнал. Может ствол? — вроде как сам себе пробормотал по нос.
Вывалившийся с треском из кустов, как леший, самый молодой участник «концессии» резво засунул красную от холода лапу в грязь и начал шурудить в ней пятерней.
— Во! – с детской счастливой непосредственностью он выдернул из грязи проржавевший до состояния вязальной спицы винтовочный шомпол.
— Я ж говорил «жбонь» – разворачиваясь в сторону дыма, буркнул «пессимист».
— Погоди, глянь он со «ствола» сдернут, направляйки остались, но вроде не гудит больше – всматриваясь в грязь, сказал хозяин минника.
Там, откуда молодой выдернул шомпол, на испачканных грязью листьях белели фаланги пальцев.
Взрослые, сев на поваленное дерево, закурили. Дым сигарет, смешиваясь с водяной взвесью и дымом костра, полз по земле и кучковался облаками там, где лежал погибший.
-Винтовку-то дернули, а проверять не стали — буркнул молодой.
— Ну вот, завтра поднимем или сейчас нырнем?- как-то немного расстроено спросил «пессимист».
Человек с минником задумчиво смотрел на клубящийся у земли туман, смешанный с дымом и гарью костра.
— А ты как думаешь?- беря в руки лопату, вопросом на вопрос ответил молодой.
В три пары рук пробили границы, выкопали отвод и канаву под воду. Притащенной с высоты более-менее целой каской отчерпали воду.
Он почти дошел до подножия высоты, прошел по телам товарищей минное поле. Под струями пулеметных очередей одолел колючку и продрался через МЗП. Встал на твердую сухую землю, пригнулся перед решающим броском в их немецкую траншею на нашей высоте. Он уже видел глаза под срезом чужой каски. Злобные, но уже подернутые поволокой страха, липкого страха перед расправой, страха готового переродиться в ужас. Видел эти глаза и, сжав до белых пальцев цевье винтовки, шагнул. Очередь ударила в грудь на подъеме. Ударила, бросив назад в жидкую грязь низины. Рванула грудь и в клочья сердце. А мозг жил. Видел, как погружается в размешанную сотней сапог жижу тело. Как оскалив в крике рты, врываются в траншею согнутые тени товарищей. Видел, как сверкнув ужасом, потухли от удара пехотной лопатки глаза под срезом каски. Кто-то или что-то другое сверху видело тускнеющие серые глаза на молодом лице и белые костяшки пальцев, сжимающие винтовку.
— Ватник — согнав видение, резануло в шелесте дождя.
— Кто ватник? – раздраженно с рождающейся угрозой вопросил «пессимист».
— В смысле кто? На нем ватник — протягивая черный лоскут драной ватной куртки с такими узнаваемыми строчками продольных швов, ответил молодой.
Черный, ветхий кусок бережно, как самая дорогая вещь, пошел по рукам. На секунды задерживаясь в измазанных грязью, красных от холода зябких ладонях он что-то значил, что-то передавал им, что-то дарил. Делал что-то важное. Не передаваемое словами. Он воспитывал молодого и укреплял в чем-то уверенность взрослых, давал силы.
Ватник, совок. Слышу я часто в свой адрес. Вы думаете Вы меня обидели? После того как я в руках держал сотни их, простреленных ватников и шинелей, на всем протяжении огромного фронта от Бреста до Мурманска? Да, для меня нет почетнее прозвища, чем это!
Кто Вы, брыжущие ненавистью и презрением, шипящие большей частью в спину с интернет-страниц: «Совки, Ватники!» Кто Вы такие? Потомки лордов, графьев и баронов? С рязанскими лицами? Кто построил дома, в которых Вы живете? В школы, открытые и построенные кем, Вы ходили? Кто, надрывая жилы на заводах и фабриках, кормил и одевал Вас? Нефть, газ, золото, за счет чего до сих пор живет эта страна и Вы все, кем открыта и отвоевана ценой 27 миллионов разодранных пулеметными очередями, кровью залитых ватников?
Не предали ли Вы своего упавшего в рваном ватнике у подножия высоты деда? Ловко, как великий повод для гордости, заменив его раскулаченным, репрессированным прадедом. Постарались забыть, с упорстовом обреченного выколупывая в своих корнях родство, с какой- нибудь «голубой» кровью помещиков и дворян.
Я могу понять правнуков, уехавших в эмиграцию, выросших в других странах. Их высокомерие и яд, для меня объяснимы. Они не должны этой стране. Не их она вырастила, выучила, выкормила, защитила грудью своих солдат. Но тех, кто имеет все благодаря жизням и труду так презираемых Вами «ватников» и «совков», я не пойму. Сладострастные, с закатыванием глаз рассказы о богатых хуторах, высоких чинах и титулах, отобранных большевиками. Так о чем вы мечтаете? Стать барином и гонять нас, челядь? Стать «хозяином жизни» по праву крови и родства? Так Ваши-то предки свои поместья и титулы тоже когда-то кровью и потом заслужили, не раздавали Их величества титулы даром, не дурные были. А Вы-то мечтаете на халяву.
Дед моего друга, уходя на фронт в 1941 году, собрал всех своих детей и сказал: « Когда нибудь Вам скажут, что меня раскулачили. Знайте, это неправда. Раньше чтобы вызвать доктора к любому из Вас мне нужно было зарезать барана и продать, чтобы оплатить его услуги. Чтобы хоть одного из вас отправить учиться в город, я должен был всю скотину пустить под нож, чтобы оплатить учебу и еще не хватило бы. Я сам все отдал в колхоз. И у каждого из вас теперь есть миллион возможностей вырасти и стать человеком.» Развернулся и ушел навсегда. А все его дети, как бы тяжело не было в военные и послевоенные годы, выучились и стали уважаемыми людьми. Уважаемыми, не за стада и поместья, а за свою работу, голову и руки.
Я не «красный» и не «белый». Я знаю историю своей семьи, в которой были все: и дворяне, и крестьяне, и солдаты, и офицеры, и репрессированные, и раскулаченные, и настоящие коммунисты. Но больше всех я горжусь своими, да и Вашими, Вами преданными «ватниками» и «совками». Теми, кто из руин дважды страну поднял, тем, кто Мир спас от пепла крематориев и концлагерей, теми, кто после такого в нелюдя не превратился и с самой светлой в мире улыбкой в космос полетел. Им, их памяти я по жизни или жизнь должен. Их считаю Величайшим творением Бога и Человечества. И нет смысла мне говорить про власть и вождей. При любой власти и любых вождях люди живут. И оценка государства и его правителей для меня в количестве честных, неравнодушных, искренних в чувствах, простых людей. А то время в общей своей массе явно выигрывает по сравнению с другими. И не реваншизм это, не имперские амбиции мною двигают. Двигает память о простых людях, которые могли творить чудеса. Память о тех, кого предали и продолжают предавать, и грязью мазать.
А как знамя у меня разодранный пулеметной очередью солдатский ватник. Это чтоб глаз жиром не заплыл и титулы с поместьями родовыми не мерещились.

Автор: Сергей Мачинский