Повесть

Повесть
#Последний_решительный
Последний решительный.

Часть 5.


Полеонов первым делом доложил командиру о выполнении задания и, спустя паузу, спросил:
- Поесть бы чего, товарищ лейтенант?
- Рано, товарищ старшина, дождёмся Малькова со Стенковым, там видно будет. А пока возьмите по паре сухарей, подхарчитесь с бойцами.

Через полчаса, не таясь, прямо по дороге вернулись из деревни разбитные и весёлые Мальков со Стенковым, расстёгнутые, оба в старых гражданских пиджаках под шинелями:
- Товарищ командир, в деревне немцев нет, прошли мимо. Хозяева приглашают на постой.
- Отставить постой. Вы что, пьяные?
Оба бойца начали тараторить наперебой:
- Никак нет, только выпимши. Дед в крайней хате для сугреву дал по стакану самогонки и картохи закусить. Ну, мы отказываться не стали. И вот пинжаки всучил. Сказал – для моей Красной Армии ничего не жалко, только фрицев бейте.
И Мальков добавил в конце не по-уставному:
- Вот так вот.

В этот момент в стороне "железки" ухнул взрыв. Сработала закладка. Какая из них? Все одобрительно загомонили:
- Словил гостинец, иуда, так тебе. Ещё один наш сторожок сработал.
Лейтенант продолжил:
- Эх, вы, разведчики-добытчики. За употребление самогона в боевой обстановке объявляю вам строгий выговор.
- Есть строгий выговор, - Мальков сказал это высоко и звонко так, что остальные прыснули от смеха. Еле сдержался и Фуражкин:
- Отставить смех! Враг наседает. Старшина, выдайте личному составу по банке тушёнки на троих и по три сухаря каждому. Начинаем движение. Заморим червячка на ходу.

Деревенское тепло было вполне близко, но уже вряд ли доступно. Бойцы, не взирая на выдачу провианта и разрядку с Мальковым, с явной неохотой попрыгали на повозки, и колонна начала живо удаляться от деревни. Даже несмотря на гиблое зрелище недавней бойни, людей пока ещё не проняло довлеющее чувство личной опасности. Захмелевшие Мальков со Стенковым всем своим видом невольно подсказывали солдатам о том, что тёплый очаг был так близок и манящ, что аж всё нутро у бойцов переворачивалось в желании размякнуть, согреться и выспаться.

По дороге вдоль болота прошли около пяти километров. Лейтенант остановил колонну. Впереди целый куст деревень Ново-Никольское, Заручевье, Великая Нива. Нужно разведать, но кого посылать? Все уже изрядно устали.
- Добровольцы на разведку есть?
- Так точно, товарищ командир. Можно мы?
Перед Фуражкиным вытянулись два новобранца Кравцов да Цыбенко. Они вместе с остальными тянули весь путь свою солдатскую лямку и пока ничем особо выделиться не успели. Тут и случай подвернулся.
- Ну, что ж, давайте вы. Первое правило разведчика знаете?
- Никак нет, товарищ лейтенант.
- Не высовывайся, не шуми, не мельтеши. На рожон не лезь, в бой не встревай. Ляг у объекта и наблюдай. Собери сведения, доложи начальству. Короче, подойдите к деревне, посмотрите – есть ли движение. Местные ли жители ходят или солдаты противника. Есть ли техника в деревне. Может быть наша часть какая стоит. Если наша часть в деревне, то в деревню всё равно не ходите. Вот вам бинокль. Задачу уяснили?
- Так точно!
- Действуйте. Вернётесь, доложите. Остальным увести лошадей в лес, покормить, замаскироваться и отдыхать. Старшина, назначьте часовых, смена через 1 час.

Люди, как только поставили лошадей меж деревьев и прикрыли повозки лапником, кроме часовых, отключились сразу. Всем добавилось по новой шинели. Семерым достались снятые простреленные. И Фуражкин забылся скорым сном, присев под ель и накрывшись шинелью до подбородка. Через час, как по будильнику, встрепенулся, в истоме помотал головой, с трудом сгоняя сон, со скрипом встал и пошёл проверить часовых. Те безмятежно спали оба, обняв винтовки новыми шинелями. Береславский и Рокотин, два агнца. Спал и Полеонов. Спали все.

"Ядрит твою налево! Так и до беды недалеко", - подумал Фуражкин и поднял ближнего к нему бойца Камаева. Тот тоже долго очухивался от сна, не в силах понять, что происходит и почему он должен встать. Но всё-таки встал, покачиваясь и опираясь на винтовку:
- Слушаю, товарищ командир.
- Товарищ Камаев, заступайте в караул ко мне в напарники. Умойтесь снегом, сон пройдёт.

Фуражкин решил не будить проспавших часовых и Полеонова и не задавать им перцу за явное и опасное нарушение дисциплины. Всему своё время. Бойцам за эти двое суток уже досталось столько, что иным и за месяцы не сваливается. Впереди невесть что, окружение – штука опасная, каждый боец на счету и в каждом нужно быть уверенным. А превратить бойца в подспудного недоброжелателя качанием командирских прав в особых условиях окружения – это на раз-два. Зачем?

Лейтенант устроился меж двух берёз и время от времени посматривал на Камаева, залёгшего в секрет поодаль. Увидел, как тот раз клюнул головой, второй, окликнул:
- Камаев, не спать.
- Да я не сплю.
- Вижу, как не спите. Взбодритесь и наблюдайте за дорогой.

Прошло ещё минут 10. Камаев снова стал клевать головой. Фуражкин начал считать, решив на третий окликнуть бойца: раз, два, т… И на третий раз сам провалился в сон. Снились ему то Камышин, откуда он родом, то жена с тремя выросшими детьми в Горьком, то батька, то Кравцов с Цыбенко, которые почему-то тормошили его и кричали: "Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант, проснитесь". Зачем просыпаться? Сон сладкий, завораживающий, густой, как патока. Хорошо ведь.

Но Кравцов с Цыбенко из сна никак не уходили и кричали всё громче и наглее ("Ёж-те двадцать, надо приструнить молодых. Щас, вот только встану и приструню").

Вдруг что-то сильно треснуло, удар отразился в берёзу и в спину лейтенанта. Только после этого Фуражкин открыл глаза. Рядом стоял Кравцов с ольховым дрыном в руках на изготовку. Он только что бахнул этим дрыном по берёзе, немалый отрезок ольшины звучно треснул и отскочил в сторону.
- Товарищ лейтенант, проснулись?
Кравцов бросил дрын и радостно:
- Мы вернулись.
- А, ну да, хорошо.
И спустя полминуты, придя в себя:
- Каковы результаты разведки?
- Товарищ лейтенант, в деревне фрицы! Есть танки и орудия. Возьмите бинокль, товарищ лейтенант, здорово помог.
- Ушли незаметно?
- Ну да, - неуверенно сказали оба.

Фуражкин глянул на Камаева. Тот спал на лапнике, уткнувшись носом в раструб берёзовых корней.
- Старшина, командуйте общий подъём. Стройте личный состав.
Полеонов от треска полена только что продрал глаза и рывком поднялся с повозки.
- Ротааа, подъём!
- Не кричите, немцы близко.
Бойцы зашебуршились по повозкам. Спали кто как, накрываясь шинелями, вонючими лошадиными попонами, кусками брезента и вообще, чем придётся. Согревало всё это не ахти как, но усталость взяла своё и отшибла сознание у каждого на несколько часов сна.
Все встали. Фуражкин скомандовал:
- Рота, становись! Равняйсь! Смирна! Вольна!
И дальше хмуро, жёстко и с железными нотками в голосе:
- Товарищи Полеонов, Рокотин, Береславский и Камаев. За сон на посту в военное время вам полагается трибунал. Вы подвели всех своих товарищей.

Взял паузу. Было слышно, как задувал ветер. Строй замер:
- Но, учитывая особые условия, в которых мы с вами находимся, объявляю вам строгие выговоры и по два наряда вне очереди по прибытии в расположение наших частей.
- Есть строгий выговор и по два наряда вне очереди, товарищ командир, - словно выстрелом громко и бодро ответил за всех Полеонов. Уж он-то понимал, как сильно они вчетвером залетели. – Впредь не повторится.

- Товарищ лейтенант, правда, бб-больше не повторится, - Береславский сказал за троих, запинаясь и краснея.
- Не повторится? Хотелось бы верить. Время сложное, каждому из нас нужно исправно нести свою службу, иначе не миновать беды. На войне сгинуть можно от любого случая, и если кто поставлен часовым, то хоть башку разбейте о приклад, а спать на часах нельзя ни при каких обстоятельствах. Знаете – как всех вас во сне можно за три минуты на тот свет отправить? Немец каждому спящему нож в ухо по очереди воткнёт, даже пикнуть не сможете. Смерть вмиг приходит. Таким манером всех за три минуты и порежет гад в капусту. Так уже не раз было. Поняли?
- Так точно, поняли!

Береславский, Рокотин и Камаев смущённо переминались. Три земляка, три друга. Они впервые за свою исправную службу попали на глаза начальству с таким залётом, за какой их должны были бы судить по законам военного времени. Что бывает по этим законам они как-то раз в конце лета все трое уже видели, когда за невыполнение приказа наступать без поддержки артиллерии в заведомо гибельную атаку на немецкую укреплённую высотку был расстрелян перед строем командир стрелкового взвода их полка. Они были приданы в стрелковую роту снять мины с передка. Мины, несмотря на освещение ракетами нейтралки, ночью сняли, но все знали, что у фрицев на горке ДЗОТ с пулемётом. Шугануть его можно было только артой, а её не было. Наша передовая у противника как на ладони, нейтралка тем паче. Немец сапёров не тронул, он ждал "рыбу" покрупнее и наутро дождался атаки роты. Два её взвода поднялись в наступ и были подчистую скошены, а третий взвод командир в атаку не повёл. Молодой лейтенант рассудил этот приказ как мандат на безнаказанное убийство его бойцов, в котором лично участвовать не пожелал. Нарушил присягу. За что и принял пацан пулю от своих с гордо поднятой головой перед строем. А расстрелял его лично комбат. И ему ничего за это не было, спустя месяц, как раз перед наступлением немцев, тот пошёл на повышение в полк. Как умеют у нас бездумно тратить жизни своих солдат Береславский, Рокотин и Камаев уже насмотрелись. Ждали худшего, но их неожиданно пронесло. А нарядов отбыть можно хоть десяток. Фуражкин сила!!!

Так, даже из тихонь, в которых нередко таятся сюрпризы и нежданчики, Фуражкин обрёл трёх чуть ли не самых верных своих товарищей. Остальные тоже по достоинству в пользу командира оценили меру воздействия за содеянное. Каждый за свою жизнь на фронте уже был горазд и наслышан о разного рода "решениях" не в жизненную пользу провинившихся. Суровое время рождало суровые приказы и действия начальства, не всегда верные и не всегда по заслугам. Лишь только новобранцы восприняли произошедшее как само собой разумеющееся. Ну, подумаешь, заснул боец на посту, с кем не бывает. Не наказать нельзя, а наказание лёгкое. Завтра праздник.

У Фуражкина при виде их весёлых лиц пронеслось в голове: "Молодо зелено".

Да, завтра 7 ноября. День революции. День рождения его страны. 24-я годовщина уже, однако.

А он с бойцами в своей стране да на своей земле как загнанный лесной зверь в окружении противника и в отрыве от Красной Армии. Ну, ничего, он с бойцами тоже Красная Армия. Придёт его час, и он своё слово тоже скажет. Не всё ж им по лесам от фрицев сигать да минами свои следы на путях-дорогах обихаживать. Отомстят они и за пострелянных пополненцев, и за беготню лесную, и за землю свою поруганную. Красиво отомстят, с оттягом, на всю катушку и мощь умения фуражкинского. Теперь уже есть чем.

Фуражкин почуял, как с этого дня внутри постепенно начала наливаться иррациональная звериная злость. Знакомое ему, более чем знакомое чувство. Он на фронте всё ждал, когда ж наконец зацепит его за живое эта новая война. До встреченной утром бойни Фуражкин ощущал войну как работу. Да, бьют, да, стреляют и погибают. Но исполнение служебных обязанностей на войне до определённой поры сродни рабочему распорядку. Встал по гудку, пришёл к проходной, оттарабанил на работе свои часы, достиг какого-то результата, ушёл домой. Для бывалого человека война не исключение. Поднялся с рассветом, плеснул воды в лицо, привёл себя в порядок, проверил караулы, связь, кухню, провёл поверку личного состава, составил утреннее донесение в штаб полка, раздал приказания подчинённым – и жди приказов сверху, если противник своими действиями перцу не подсыпает. Да и задачи начальства приходят несложные. То дорогу подправить, то новый КП соорудить, то минным полем стык рот прикрыть. Поскольку сапёрная рота чаще всего дислоцировалась не на передке, а в тылу близ штаба полка, то и усиливать да проверять ночью караулы особой нужды не было, и после отбоя ночь проходила обычно спокойно. И так день за днём.

Да, до поры всё это как работа. А потом для многих неизбежно случается то, что превращает человека работающего в человека воюющего. Что-то, что выщёлкивает сознание из натруженной привычной колеи в водоворот страсти и ненависти. И у русских этот переход часто ведёт к войне не на жизнь, а насмерть, до последней капли крови на уничтожение врага, когда ничто и никто не остановит, пока сам жив и ещё жив враг. Раскачка долгая, потери страшные, людей, ресурсы и территории отдаём, словно шутя корешам дарим, и всё до поры никому нипочём, будто наплевательство какое обуревает всеми сверху донизу по армейской лестнице. И тут всегда происходит нечто, ровно как поцелуй дубиной в лоб, заводящее внутри солдатских душ ярость и пыл, когда уже неважно чем ты бьёшься – винтовкой, лопатой, ломом или топором – но главным становится сокрушение супостата любой ценой. А когда так начинает воевать каждый солдат от рядового до генерала, досконально используя то, что с великим напряжением вверяет ему Народ, то такую армию не удержать в рамках уставов, приличий и своей территории, пока враг не будет повержен.

И вот словно тумблер-выключатель какой щёлкнул. Вчерашняя безнаказанная гибель целой роты безоружных маршевиков перевернула фуражкинские ощущения из полумирного привычно-рабочего состояния в боевое азартно-озлобленное, настолько знакомое по его прошлым войнам, что даже самому удивляться было впору – чего ж он так долго раскачивался?

Уж кто-кто, а Фуражкин был человеком изрядно бывалым. В первую германскую войну дослужился до фельдфебеля-сапёра, потом в гражданскую также пошёл по инженерной части, дотопал аж до Владивостока и демобилизовался только в 1923 году. Проучился 3 курса в Нижегородском университете на архитектора, подрабатывал по вечерам в магазине грузчиком. Отчислился по семейным обстоятельствам (дети сильно болели), пришлось устраиваться на постоянную работу. С этим проблем не случилось. Служил в архитектурном бюро, приняли в зачёт окончание им трёх курсов университета. Потому знал и фортификацию, и строительные конструкции, и сопротивление материалов, - и как всё построенное можно очень быстро и надёжно разрушить. Работа ему была в радость, стройка – это всегда созидание. После того, как он навзрывал что ни попадя за почти девять лет военной службы, созидать Фуражкин любил больше всего на свете. Ломать не строить, это всем известно, а ты попробуй сотвори что-нибудь, чтобы и любо самому было, и на пользу всем восстало. Вот где подвиг и наука, не чета другим занятиям.

Теперь фронт, сапёрная рота. Строим и разрушаем, разрушаем и строим. Обычное дело, места и повода для злости как бы и нет. Но теперешнее окружение, утренняя картина бойни и снование по закоулкам своей страны в опаске от противника с остатками роты по лесу начали выдёргивать из глубин сознания простые вопросы:

"А с какого-такого перепугу я как уж на сковородке по своей земле бегаю? Пошто фрицы так вольготно у нас хозяйничают? Почему мы это им позволяем?".

И зудящим роем понеслись ответы вслед:

"Потому что не бьёмся как положено. Прём на отход, страна-де большая. У нас что – пушек-снарядов нет? Есть. Самолётов нет? Танков? Всё есть, ещё не всё просрали. Фабрик-заводов до хрена. Воли нет, вот что".

Продолжение следует.

Игорь Ивлевwebp143 КБ