Повесть

Повесть
#Последний_решительный
Последний решительный.

Часть 8.


Фуражкин заметил, что в избе голоса давеча стихли, видать, бойцы слушали разговор с Рябовым. Тут подошёл Полеонов:
- Товарищ командир, прикажите баню стопить. Личный состав малость закуршивел.
- А как хозяева?
- Дык вот Иван Петрович здесь хозяин, а во второй хозяйка сама и предложила. На задках бани есть.
- Как, Иван Петрович, разрешите в баньке согреться?
- За милую душу, товарищ лейтенант! Располагайте. Сейчас с хозяйкой затопим. Только надобно воды наносить. Дайте команду молодёжи.
- Товарищ Полеонов, определите Кравцова и Цыбенко в помощь хозяевам. И займитесь ужином. Проследите, чтобы никто к домашнему самогону по избам не приложился. В тепле с устатку на паре стопок разморит так, словно литр на грудь примут. Так что глаз да глаз. Опирайтесь на старших по возрасту.
- Есть, товарищ командир.

Прошло 4 часа. Смерклось. Бойцы попарились и отдыхали размякшие в избах. Постирали исподнее, завесили избы и бани рубахами и кальсонами. Сменного белья у старшины тоже не было, потерялось при отходе с волховских позиций. Почти 70 пар отменного нового белья канули в никуда с общего кошта роты. На себя накинули шинели. Так и сидели-лежали по лавкам и на полу – в шинелях на голо тело, худые и босые, кожа да кости. Куда деваться, в чистом не были уже почти три недели. И страху великого натерпелись. Так и до вшей дожить недалеко. Вошь – она ведь не только от грязи, эта мерзость ещё от страха в порах человека каким-то манером заводится. Человек под губящим огнём, в грязи и страхе пребывающий, да в опаске быть убитым в любой момент, каким-то образом сам её воспроизводит. Коль завшивленное подразделение, значит, со смертью в обнимку на передке по окопам давно обретается…

В каждой избе суетились хозяйки, тащили с подполов припасы, картошку, капусту, грибы, в одной избе на столе уже стояла бутыль с мутноватым самогоном, но к ней ещё никто не притронулся. Ждали лейтенанта. А охота приложиться к ней явно была.

Фуражкин принял баню. Долго парился, отчебучивая себя берёзовым веником по чреслам так азартно, словно хотел выколотить всю дурь и хворь, накопившуюся в нервах и кровотоках. Много этой гадости внутри собралось. Ему удавалось держать и командирскую стать, и дисциплину в бойцах, и принимать верные решения в непростой обстановке. Но организм не железный. Он давно это понял. Держится-держится, гнётся, изворачивается, судьба и так, и эдак мнёт и крутит, а человек дюжит. Но всё до поры. Тяготы и лишения всегда исподволь подтачивают здоровье и дух, влияя на мышцы, самочувствие и разум. Если им вовремя не дать выход наружу в безобидной обстановке, вот такой, как сейчас в бане, да распаренным веничком, оттяжно и хлёстко, то жди беды. Загони зверя в угол – он, даже пугливый, на тебя бросится. Потому бил себя нещадно, выгоняя с каждым заходом из худого тела остатки немощи, рыча и отдуваясь ("Хорошо!!!"), и обливался ледяной водой с кадушки не раз и не два.

- Товарищ командир, как вы тут? – Полеонов уже забеспокоился, не сморило ли лейтенанта?
- Порядок, старшина, заканчиваю. Как бойцы? Караул выставили?
- Так точно. Заступили Бирюков и Сулейманов.
- Правильно. Кто следующий?
- Воронков и Ненашев.
- Хорошо. Скоро буду.

На северо-востоке и юго-западе было тихо. Словно не было ни прорвы войск там и там, да и войны словно не было.

Полеонов у избы:
- Товарищ командир, мы вам место в избе справили. Отдыхайте.
- Благодарю, старшина. Надо пройти по хатам.
Фуражкин зашёл в первую избу. Бойцы уже спали вповалку кто где, благо места для доброй дюжины своих и осотовских солдат на полу и лавках хватало вполне. Хозяева тоже легли. Будить никого не стал. В другой избе такая же картина. Кто сопел, кто храпел руладами, но спали все. Вернулся обратно.

- Товарищ лейтенант, проходите сюда, - Полеонов открыл дверь из избы в сени.
- Заходите, товарищ командир, - защебетала хозяйка, - милости просим.

Фуражкин сразу увидел в красном углу образа с горевшей подле них лампадой, а справа от них на простенке большой деревянный прямоугольник с семейными фотографиями. Кого там только не было. И деды в высоких картузах, и бабы в тёмных юбках до пят в платках, лишь лица оставлявших, и молодецкие чубы из-под форменных головных уборов, венчавших сорви-головы бравых парней, и дети мал-мала меньше на руках у папаш и мамаш. В центре сиял большой двойной портрет мужчины и женщины. Надо полагать, весь род красовался на простенке прямо против входа и запечатлены были на нём те, кто был жив к моменту, когда эта семья смогла себе позволить за деньги сниматься в городе у фотографа.

На столе дымилась картошка, стояли в тарелках капуста, лук, грибы, бутыль самогона. Полеонов открыл банку тушёнки, а хозяйка разогрела её с луком на сковороде. Фуражкин:
- Для одного это много.
- Товарищ командир, я тоже ещё не ел, да и хозяйка нам компанию составит. Может по 50 грамм с устатку?
- Вы же знаете, я не пью. Себе можете позволить. А как звать нашу хозяюшку?
- Анна Самоловова, товарищ командир.
Полеонов налил себе полстакана самогона. Хозяйка наполнила два стакана чаем и протянула один Фуражкину:
- Благодарю вас, хозяюшка! Ну, будем здравы!
Все выпили.
- Муж-то поди в армии?
- Да, воюет уже пятый месяц, где-то в Карелии. Уж и не знаю живой аль нет, - и хозяйку понесло выговориться:
- Писем заждались. Призвали его в Тихвине, а оттуда они в Карелию были направлены. С сентября месяца писем-то и нет. Всё издумала-передумала, а спросить не у кого. Бабы, у кого мужья вместе с моим ушли, тоже с сентября писем не получают. Небось стряслось чего.
- Вы не беспокойтесь попусту. Вот мы сейчас в походе уже третью неделю, тоже никакой возможности написать домой нет. Но мы ведь живые!
Полеонов поддакнул:
- Ещё как живые! Живее всех живых!
- Ну, дай-то Бог! Может и мой где жив да воюет. Вам картошечки положить?

Не знали ни Фуражкин, ни хозяйка, что 272-я стрелковая дивизия, сформированная в Тихвине, в конце сентября 1941 г. попала в переделку в боях с финнами у Петрозаводска и была перевезена катерами Онежской флотилии к Оште лишь остатками своих полков…

А Фуражкина с тепла и домашнего уюта нестерпимо потянуло в сон. Он успел куснуть пару картофелин, запил ещё чаем, откинулся к стенке вроде как на минуту. И отключился. Полеонов тем временем выпил следующие полстакана, хорошо закусил и минут через 10 решил спроводить командира до кровати, где ему направила хозяйка. Сама с двумя детьми устроилась на печи, благо натоплено было в меру. Полеонов тронул Фуражкина за плечо, тот проснулся, хотел было что сказать, а старшина, приговаривая "пойдёмте, пойдёмте", за плечи аккуратно отвёл лейтенанта к постели и, перейдя на "ложитесь, ложитесь", накрыл его одеялом. Измученное походом тело Фуражкина успокоилось на чистом белье, а Душа его взлетела над комнатой, над избой и улетучилась на Волгу, к своей семье. До утра.

Полеонов принял ещё полстакана, больше рисковать не стал. Папиросы из фуражкинского довольствия давно кончились, потому свернул "козью ножку" и вышел на крыльцо покурить. После сытного ужина пополам с хмельным крепкий дым самосада показался даже вкусным. Жизнь наладилась. Сходил в соседнюю избу, поднял Воронкова с Ненашевым и разбудил подчасков Малькова со Стенковым. Им следующими в паре заступать в караул. Передал им, что за ними – Береславский и Рокотин, а за теми Соломин с Камаевым. После чего вернулся в избу и улёгся спать у стола на лавке…

Продолжение следует.

Игорь Ивлевwebp143 КБ