Повесть

Повесть
#Последний_решительный
Последний решительный.

Часть 16.


Ячейки у елового завала решил пока в траншею не соединять. Окоп всяко будет заметен, а ячейки за стволами ёлок и берёз мотоциклисты не увидят и подъедут к завалу. Там их и расстреляют из ячеек, вряд ли кто оттуда ноги унесёт. Дружный прицельный залп свалит всех. Для верности надо и "Максима" туда же за дерево поставить на время и замаскировать. Кого не снимут винтовки, того достанет станкач. В головной дозор немцы отправят не менее двух мотоциклов с колясками и пулемётами. Роте будет немалый прибавок в виде двух MG с боезапасом. А вот когда все наши пройдут и мотоциклистов снимем, тогда и ячейки в траншею можно будет соединить.

- Бойцы, управлялся ли кто из вас с немецким MG?

На несколько секунд повисла тишина. Вопрос Фуражкина стал внезапным.

- Было дело, ещё под Киришами. Взяли трофеем, - пехотинец из роты Осотова вызвался глухо и не сразу. – Справная машинка.
- Наладить сумеете?
- А чего ж не суметь?
- Как ваша фамилия?
- Красноармеец Иванущенко.
- Отлично. Ваша задача, товарищ Иванущенко, принять от противника новый трофей и подготовить его к стрельбе. Кроме того, вы должны научить и второго человека, который возьмёт второй пулемёт.
- А как их принять, товарищ лейтенант?
- В бою, товарищ Иванущенко. В бою. Отважно и геройски. Вы будете находиться у завала с другими товарищами. Как только мотоциклисты проедут мосток и подъедут к завалу, вам надлежит залпом приголубить их так, чтобы ни один из них больше не поднялся. В этом вам поможет наш "Максим". Потом пулемёты следует снять с колясок, достать весь боезапас для них и устроить их на позиции. Всё поняли?
- Так точно. Второй человек уже есть, тут он, Лазарев. Мы как раз с ним трофей под Киришами добыли.
- Вот и ладно. Так, бойцы, слушай мою команду. На обогрев и просушку всем даю ещё полчаса. Дневальные, поднесите дров впрок. Старшина, распределите смены. В первую смену назначьте тех, у кого наиболее сухое обмундирование и обувь. Им предстоит поработать на позиции. Вторую смену оставляйте сушиться один час и затем поспать 2 часа. Через 3 часа первая смена поменяется со второй. Сами-то как?
- Мокроват, товарищ лейтенант, но жить можно.

Полеонов лукавил. Гимнастёрка, галифе, исподнее, шинель, обувка и обмотки были мокрыми, а верхнее ещё и грязным, у мужика зуб на зуб не попадал. Но виду об этом старшина почти не подавал. Должность и опыт не позволяли ему дать слабину.

- Понятно. Сами пойдёте во вторую смену. И те, кто с вами заряды ставил, тоже.
- Товарищ лейтенант…
- Во вторую, старшина, во вторую. Повторяю - и свой расчёт тоже во вторую.
- Есть во вторую.

Молодые и самые мокрые Петров, Кравцов и Цыбенко почти вплотную молча сидели у костра на бревне. Настроение на нуле, обсохнуть хотя бы. Поевши каши с селёдкой, запив их сладким чаем, теперь самое время было поспать. Рязанские парни, привыкшие к несытной деревенской жизни, бойкие, не из робкого десятка, в окружении возрастных солдат сникли. Бравурность и оптимизм, с которым они пошли в армию, схлынули. Смерть гуляла рядом. Ощущение её было близким и трепетным. Но помимо неё на плечи и головы парней свалился нескончаемый и тяжеленный труд сапёра. Копать, копать, копать – только и приходилось на каждом участке фронта. Никто не вёл подсчёта кубометров вынутой земли. Но за всю свою недлинную жизнь они и в десять раз меньше в мирное время не выкопали. Приказ лейтенанта об отдыхе тут же взвёл парней на бодрый лад. Целых 3 часа можно не махать лопатами и не месить ногами жирную глину. 3 часа!

В роте имелись две малые подрывные машинки. Одну отдавали Полеонову для подрыва моста через Раплю, и он должен был доставить её обратно на основную позицию после использования. А вторую надо было расположить в будущем окопе у завала для подрыва мостка. Провода к нему проложили по болоту вдоль большака и забросали мхом.

Оставалась ещё одна неисполненная задача - вырыть капонир в холме для его финального обрушения на большак. По всем наставлениям такой капонир нужно было рыть горизонтально подкопом длиной метра в 3, поставить крепь в штреке, заложить заряд не менее двух ящиков, вывести наружу провод, а потом забутовать штрек. Для уставших и почти не спавших бойцов этот метод был явно выше их сил, и потому Фуражкин приказал меняться при отрывке через каждые 5 минут махания кайлом, ломами и лопатами. Ёлки в завале отлично скрывали капонир. Проходка шла небыстро, попадались камни, которые выковыривали и складывали в сторону для использования в забутовке. На подмогу подоспела поспавшая вторая смена с молодыми бойцами. Дело пошло шибче. Матерясь и чертыхаясь, бойцы часов за пять одолели горизонтальный капонир в полтора метра высотой, длиной метра в два с половиной и шириной в полтора. Намаялись с ним – словами не описать. Вложили в нишу горизонтально два ящика тола друг на друга, загодя перевязав их между собой сапёрным проводом. Распёрли их об стенки и верх ниши берёзовыми чурками и клиньями. Ненашев вполз в капонир, отломал планку с крышки верхнего ящика. Под отверстием патрона-боевика подставил чурку. Трубы в наличии не было, для вывода провода заранее выдолбили топорами в трёхметровом отрезке берёзы глубокую канавку. Отрезок завели в нишу, положили на чурку и упёрли в ящик, под отрезок понаставили чурок по всей длине, притянули гвоздями. Ненашев аккуратно вложил провод в канавку, заделал липкой глиной весь проём бревна по длине канавки, а после вставил взрыватель в патрон-боевик. И только потом стали постепенно и осторожно накидывать и трамбовать грунт, окружая ящики и отрезки берёзы по всему объёму капонира. Прорыв в глине канавку, провод в бухте отвели в довольно глубокую ячейку на обратном склоне холма. Этот заряд – для самого последнего взрыва на рубеже. Из ячейки провод достаточно забрать и растянуть после боя на безопасную длину при отходе. А уж потом и рвать холм. С последним "приветом" Гитлеру на этой позиции!

Пока копали капонир в холме, Фуражкин проверил траншею Бирюкова. Грунт от неё раскинули тонким слоем в тыл, чтобы не демаскировал. Натащили выкопанных с корнями мелких кустов и посадили их в ямки перед брустверами. К корням кустов привязали куски провода для оттаскивания их с мест и открытия секторов обстрела. Бруствера и ямки с кустами присыпали жухлыми листьями и снегом. Для "Максима" вырыли широкую огневую точку. В стенке окопа соорудили нишу, где "Максиму" предстояло прятаться до начала пехотной атаки немцев. Как только наблюдатель заметит фрицев на болоте, "Максим" поднимут к уступу огневой точки и выставят для стрельбы. В окопе не обошлось без воды. Бирюков и тут не сплоховал. Нарубили стволов тонких берёз и устлали ими днище повдоль всей траншеи.

На болоте заложили два фугаса и целый рассадник лимонок вдоль ручья и вокруг фугасов. Позиция стала неприступной для пехоты. Во всяком случае одну-две атаки точно можно отбить, а там и ночь настанет, больше за день фрицы не сунутся.

- Молодец, товарищ Бирюков. Прошу назвать отличившихся.
- А некого называть, товарищ лейтенант.
- Как это – некого? Нет отличившихся?
- Наверное, не так сказал. Звиняюсь. Некого особо выделить. Все дюже старались. Потому и отличились все. Нам здорово бойцы с обоза подсобили. Если бы не они, мы не успели бы, из сил выбились. А так закончили в срок. Вы ведь, бойцы бают, "Максима" заберёте?
- Благодарю за службу! – и пожал натруженную руку Бирюкова. - "Максима" заберём, на время.
- А нам как же без него?

Фуражкин засмеялся, всё ещё пожимая руку, и доверительно тронул Бирюкова за плечо левой рукой:
- Вернём, Исай Андреич, не печальтесь, всё вернём к вам в целости. Вот у завала фрица отобьём, прибавок с них в виде MG получим – и вернём. Будет чем вам биться.

Канонада на востоке стихла. Не беспокоили и с запада. В Рапле тоже всё было спокойно. "Того и гляди, что жди беды" - подумал Фуражкин.

"Максим" перенесли к завалу. Фуражкин ещё раз с Полеоновым, Бирюковым и Воронковым обошёл весь рубеж. Просмотрели подходы. Дал указание бойцам набрать в брезенты песка с раскопов, отдельно снега и листьев и засыпать ими все следы, оставленные у мостка и на большаке в размокшем за день полотне. Приказал бойцам засесть в ячейки у дороги и в траншею на холме, повысовываться из них с оружием. Проверили – виден ли "Максим" за маскировкой у завала. Конечно, когда с рубежа начнётся стрельба, враг их заметит и сможет пристреляться, но в самом первом броске к позиции враг их увидеть не должен. Первым залпом из ячеек будут уничтожены мотоциклисты, вторым залпом с холма накроют тех, кто попытается вызволить танк после подрыва у мостка, и сам экипаж танка. Позицию немцы обстреляют танковыми пушками и чуть позже миномётами. Дальше многое будет зависеть от солдатской удачи и слаженности действий по подрыву большака и отражению пехотной атаки. Лишь бы провода не перебили раньше времени гусеницами и разрывами мин. Они проложены в обочинах, в местах для танков недоступных, но кто знает, что случится в бою? От дурака никто не застрахован.

Подошла ночь. Дневальные сготовили ужин и созвали бойцов. Неизменная селёдка теперь была подкреплена гречневой кашей с мясом, небольшим количеством настоящего сливочного масла, варёной картошкой в мундирах, буханками подмёрзшего хлеба и чаем. Начпрод выдал с утра для питания своих бойцов и гречку, и масло, и хлеб.

"Вот почему так? Почему им выдали и масло, и хлеб?". Почему бойцам Фуражкина вчера начпрод ничего этого не дал? Фуражкинские бойцы что – чужие? Не такие же бойцы Красной Армии? Эти справедливые вопросы ответа не имели, ибо были общим местническим явлением.

Все эти дурацкие "причуды" интендантов Красной Армии Фуражкин не воспринимал напрочь. Считал их наравне с преступлением. До чего докатились! "Своих" можем подкормить чем богаты и как хотим, а "другим" по остатку наличия. Каких-таких "своих"? Что это за "свои"? А все остальные бойцы – не свои? Конечно, и в русской армии на первой мировой войне среди снабженцев нередко проскакивало подобное местническое отношение, но резкого деления на "своих и чужих" не было, оно, вдруг проявляясь, рубилось офицерами под корень. Фуражкин тогда и сам был фельдфебелем, по-нынешнему – старшиной, уж он-то знал и видел подноготную снабжения в полной мере. И мог оценить разницу. А разница имелась солидная. Случись получать в Красной Армии провиант, вооружение, боеприпасы, амуницию не у "своего" снабженца, как тут же появлялся риск всучения тебе чего-либо негодного, либо второй и третьей категории носки, либо подпорченных продуктов. Стволы могли быть кривыми, патроны не в цинках, а россыпью, подмятые или с промокшим порохом и капсюлями, гранаты без запалов, обмундирование с убитых, сухари с плесенью, а пулемёт с изношенным затвором. И это при том, что на складе чаще всего в достатке имелось вполне целое и годное, а то и новое. Одно дело делаем, за одну страну воюем. Имущество не твоё, - государственное, не от сердца отрываешь. Отдай! Коль приказ есть – исполни его и выдай, что положено. Что ж ты своих подставляешь, а где-то и гробишь? Вместо сотворения акта о негодном имуществе, рапорта по инстанции, переправки испорченного на тыловые склады с последующей заменой годным, многие снабженцы ухитрялись осуществлять замену путём выдачи негодного имущества в войска. Пусть уж лучше войска спишут. Потом составляли заявку на получение нового и отправляли её наверх. Такая была логика у многих интендантов, дальше тыловых складов на фронте и не бывавших. Паскудная логика, надо сказать. Ведь то, что бойцам приходилось своими жизнями оплачивать такую "логику" на передовой, было сколь очевидно, столь и недоступно для понимания частью интендантского состава. В окопы бы их на недельку-другую, то-то очухались бы да работать усерднее стали. Если б живыми остались…

Бойцы поужинали на славу. Если повспоминать, то так сытно и вволю народ не ел уже очень давно.

Послышался баритонистый голос песни. Сначала в один, потом в два, три, пять голосов "Степь да степь кругом" завладела солдатским коллективом, и строчки про "За-а-мерзал ямщик" подпевали уже хором. Не думал Алексей Воронков, что кто-то подтянет за ним ставший народным текст "Ямщика", но слова так точно легли на нынешнее состояние подмерзающих бойцов, что никто не замечал слов про отсутствующую степь в окружающем бойцов заснеженном лесу ленинградской глухомани:

Степь да степь кругом, путь далёк лежит,
В той степи глухой замерзал ямщик.
И набравшись сил, чуя смертный час,
Он товарищу отдавал наказ.

Ты, товарищ мой, не попомни зла,
Здесь в степи глухой схорони меня.
А коней моих сведи к батюшке,
Передай поклон родной матушке.

А жене скажи слово прощальное,
Передай кольцо обручальное.
Да скажи ты ей, что я в степи замёрз
И любовь её я с собой унёс.

Степь да степь кругом, путь далёк лежит,
В той степи глухой замерзал ямщик.

Прорезался и чей-то голосистый тенорок. Фуражкин высмотрел того бойца, и оказался он из пехоты лейтенанта Осотова. "Талант, однако".

Песня затихла, лишь потрескивали дрова в костре.
- Чего замолчали?
- А слова все вышли, товарищ лейтенант.
- Песня хорошая, а пободрее кто что знает?

И тут выступил мальчишка Кравцов. Вскочил, ещё не просохший, у костра, и как начал поддавать, притопывая в такт хлюпающим ботинком на босу ногу:

Смело, товарищи, в ногу!
Духом окрепнем в борьбе,
В царство свободы дорогу
Грудью проложим себе.

Вышли мы все из народа,
Дети семьи трудовой.
"Братский союз и свобода" -
Вот наш девиз боевой!

Долго в цепях нас держали,
Долго нас голод томил;
Чёрные дни миновали,
Час искупленья пробил.

Время за дело приняться.
В бой поспешим поскорей,
Нашей ли рати бояться
Призрачной силы царей?

Всё, чем держатся их троны, -
Дело рабочей руки...
Сами набьём мы патроны,
К ружьям привинтим штыки.

С верой святой в наше дело,
Дружно сомкнувши ряды,
В битву мы выступим смело
С игом проклятой нужды.

Свергнем могучей рукою
Гнёт роковой навсегда.
И водрузим над землёю
Красное знамя труда.

Его поначалу поддержали не все, но добрая половина бойцов. Для тех, кто помоложе, эта песня была революционным маршем, на фоне череды которых, исполняемых повсеместно, прошли их детство и юность. И потому молодое поколение слаженно и чётко отбарабанило слова куплетов, войдя в раж ритма. А для тех, кто постарше за сорок, этот же марш был связан с обрушением своего государства, в котором они родились – Российской империи, и ломкой всех его начал. И они почти все помалкивали, но не противились молодым, не обрывали и не расходились. Ватагу сильно уставших людей захватил бодрый настрой, на время соединивший каждого из приунылой тяжкой натруженности в слаженный нерв воинского коллектива.

Продолжение следует.

Игорь Ивлевwebp60 КБ